Зимняя бухта

Сестры и братья! Не говорите ничего, не шепчите и прежде всего не кричите! Но пишите ответ на снегу, но выскребайте ответ ногтями на льду. Есть лишь один вопрос!
О братья мои, о мои сестры! Что есть любовь?
Как-то в середине октября я чуть не столкнулся с ней в коридоре. Уроки уже закончились, на улице шел дождь. Спускаясь, я замедлил шаг, чтобы не подойти слишком близко. Она вышла в дождь, я следовал за ней в толпе других учеников, которые спешили на поезд. Подняв воротник замшевой куртки, она шла быстрым шагом. И тут я увидел, как она что-то уронила. Какую-то бумажку. Листок сдуло на газон, он остался лежать у асфальтовой дорожки. Я остановился, делая вид, что завязываю шнурок. Потом шагнул на траву и поднял листок. Дождь уже успел промочить его. Нет, два листка. На первом значилось: «Напиши свое имя и узнай все о себе». На втором — «Проницательность, эгоистичность, приспособляемость, стремление обладать, надежность, опытный, пунктуальный, реалист, уравновешенный, романтичный, внимательный, заботливый, большой интеллектуальный потенциал, спокойный». Карандашом Элисабет вычеркнула все, кроме «эгоистичный, стремление обладать, опытный».
Внизу она приписала «мерзавец и гнусь». Я сунул бумажки в карман и пошел к автобусу. В этот день я впервые после болезни отправился на тренировку. Переоделся, вышел в зал и начал прыгать через скакалку. После третьего подхода ко мне направился Иво.
— Почет дорогому, мать его, гостю!
— Я болел.
— Неважно выглядишь. Точно начнешь тренироваться?
— Наверное, да.
— Тц-тц-тц. «Наверное»! Что за фигня. Человек или тренируется, или нет. Еще, бывает, бросают. Бегал хоть иногда?
— Месяц — нет.
— Ну-у, тогда из тебя до Рождества ничего не выйдет. Давай включайся. Начали! — заорал он и направился к рингу, где Морган бился с парнем, которого я раньше не видел.
Я делал все, что положено, хотя Иво некогда было подойти ко мне с лапами. Он решил предоставить меня самому себе, раз меня тут не было месяц. Я провел бой с тенью перед зеркалом, десять раундов с грушами и мешками и под конец выдохся.
— Ты куда пропал? — спросил Морган в раздевалке.
— Болел. А потом трудно было снова включиться.
— Тяжело, когда в тренировках дыра, — согласился Морган. — Жуть как тяжело. Надо таскать себя сюда, иначе ничего не добьешься.
— Ага.
— Осень длинная. Включайся, и быстро нагонишь.
Я вновь согласился. Но я знал, что не стану много тренироваться осенью, если вообще буду тренироваться.
— Обещай, что не соскочишь, — сказал Морган, стараясь, чтобы голос звучал убедительно.
— Обещаю, — соврал я.
Незадолго до Дня святой Люсии [34] ко мне явился Смурф. Раздался звонок в дверь. Бабушка была в пенсионном союзе, они там готовились к рождественскому базару. Я открыл — а на пороге он, Смурф.
Уголки рта у него подергивались, он выглядел испуганным.
— Привет, — сказал он. — Можно войти?
— Конечно. — Я отступил в сторону. Смурф зашел, расшнуровал свои тяжелые ботинки. Бабушка требовала, чтобы гости обязательно разувались.
— Не погода, а хрен знает что, — пожаловался Смурф, вымокший до нитки. Мы пошли ко мне, и он уселся на единственный стул — реечный, которому на самом деле место на кухне.
— Давненько не виделись, — сказал я.
— Злишься, небось? Я пойму, если злишься. Но ты же забрал револьвер.
— А ты продал каяк.
— Так что мы, наверное, в расчете.
— Наверное. Зачем пришел? У тебя же теперь новые друзья?
Смурф прикусил нижнюю губу, а потом начал:
— Ты всегда все понимал. Всегда понимал. Я не знаю, что делать.
— С чем?
Смурф подался вперед, словно боясь, что кто-нибудь подслушает.
— Бабушка дома?
— Нет.
Он облизнул губы и сказал:
— Я хочу выйти.
— Откуда?
— Из «Вервольфов».
— Из чего?
— «Верфольфов».
— Это еще что?
Смурф вздохнул:
— Это наша организация.
— Скаутская?
— «Вервольфы» не скауты. Честно. Мы не скауты. И я не хочу больше с ними оставаться.
— «Они» — это твои приятели? Хокан и прочая кодла?
 
Он кивнул.
— И чем они занимаются? «Вервольфы». Название как у детского клуба.
— Думай как хочешь, — сказал Смурф. — Но это не детский клуб. И я не хочу больше там оставаться.
— Ну и выйди оттуда.
— От «вервольфов» можно уйти только одним способом.
— Каким?
— Умереть.
— Умереть?
Я сел на кровать по-турецки.
— «Вервольфы» были в Германии после войны, — шептал Смурф. — Помогали нацистам бежать, а еще сопротивлялись оккупационным войскам.
— Как?
— Теракты устраивали. Но их сажали, пересажали большинство. А теперь «верфольфы» возродились в Швеции.
— И чем «вервольфы» занимаются в старой доброй Швеции?
— Запугивают людей.
— Запугивают людей?
— Да, именно. Надо найти проблему, которая сплотит нацию. И эта проблема — беженцы. Пусть народ захочет вышвырнуть из страны беженцев и иммигрантов. Для этого людей нужно запугать.
— Да ну.
— Не веришь? Что, по-твоему, будет, если беженцы начнут огрызаться? Что будет, если черномазые начнут убивать простых шведских парней?
— Зачем нам кого-то убивать?
— А вы и не будете никого убивать. Это за вас будут делать «вервольфы».
— В смысле?
— «Вервольфы» станут убивать людей, а выглядеть будет так, будто убийцы — черномазые.
Хокан что, правда такими делами занимается?
Смурф вздохнул.
— Мы ячейка. Нас там пятеро. Имена других знает только вожак ячейки. Когда мы встречаемся, нас зовут Хокан, Херманн, Хуго, Хенрик и Хорст. Хорст — это я. Никто, кроме Хокана, не знает, как меня зовут на самом деле. Он ходит в мою школу. Остальные — из других районов города.
— Ой да ну.
— В ячейке у всех имена начинаются на одну и ту же букву. В воскресенье у нас были учения вместе с Ф-ячейкой и Г-ячейкой. В лесу возле Эсму.
— Что отрабатывали?
— Пейнтбол.
— Класс.
Смурф наклонился ко мне и зашептал:
— Я только к тебе и могу пойти. Не хочу больше там оставаться. Но просто так с ними не покончишь. Понимаешь? Выходишь из «вервольфов» — и тебе конец. Потом всплывешь в Зимней бухте. На голове один мешок, ниже головы — другой.
— Почему именно в Зимней бухте?
— У нас штаб-квартира на острове.
— Где?
— В Эольсхелле. Серая хибара-жестянка.
— Там разве не мастерская?
— Была когда-то. Теперь там наша штаб-квартира.
— И что, «вервольфы» уже на пороге?
— Все серьезно.
— Ой да ну. Не верю я, что все так опасно. Ты преувеличиваешь.
— Думаешь?
— «Вервольфы»! Как команда автогонщиков.
За дверью кто-то заскребся. Смурф быстро обернулся.
— Это бабушка, — сказал я.
Дверь открылась.
— Эй, — позвала бабушка, — есть кто дома?
— Да. — Я открыл дверь в свою комнату. Бабушка сложила зонтик, стряхнула с него воду и заглянула ко мне.
— Ба, да тут Смурф. Давно я тебя не видела!
— Ну да, — согласился он. — Как вы? В порядке?
— В порядке, если такая погода — это порядок. Наверное, ночью будет снег.
— Я пойду, — сказал Смурф.
— Пока, — ответил я. Смурф прошел в прихожую, начал шнуровать свои ботинки.
— Не хочешь булочку? — спросила бабушка.
— Нет, спасибо, в другой раз.
У двери Смурф обернулся ко мне.
— Так ты думаешь, я преувеличиваю?
— Конечно.
Смурф кивнул и ушел. Я услышал его шаги на лестнице. Тяжелые, усталые.
— Странно, — заметила бабушка. — Когда такое было, чтобы Смурф отказался от булочки!
В последний школьный день перед рождественскими каникулами я разбирал свои записи, складывал тетради на подоконник. Большую часть стоило выбросить. Вот и записи, сделанные в начале семестра. Лекция по обществоведению. Мой взгляд сам упал на вопрос: «Как звали немецкого нациста, убитого в 1931 году в уличной драке и ставшего нацистским мучеником?»