Зимняя бухта

Таково страдание, о сестры мои и братья!
На следующий день Элисабет вновь не было в школе. Когда я пришел домой, мама с Леной уже съездили проведать Навозника. Лена вышла, а мама, очень бледная, сидела за кухонным столом и прикуривала от предыдущей сигареты.
— Его перевели в обычное отделение. Но он не говорит, и непонятно, узнал ли он нас. Врач сказал — завтра можно забирать домой. Лена завтра работает, так что придется тебе помочь мне.
— Когда?
— После школы.
— У меня тренировка…
Да что с тобой! — рявкнула мать. — Дурак, что ли? Оттуда возьмем такси. Поможешь мне. Рольф может идти, но ему нужна опора.
— Ага.
— Он лежит в палате Д-14. Встретимся там. Когда кончаются уроки?
— В три.
— Значит, встретимся в половине четвертого. Д-14, не забудь.
Мне хотелось заспорить, но я не мог. Я сел напротив матери. Увидел у нее на шее морщины, которых раньше не замечал.
— Д-14, — повторяет она. — Не забудь!
Я поехал в больницу в Худдинге и отыскал Д-14. Мама уже ждала в коридоре на диванчике, обтянутом плотной красной тканью. Мимо сновали медсестры, санитарки катили тележки с подносами.
— Я уж решила, ты позабыл.
— Сюда ехать дольше, чем я думал.
Мы зашли в палату Навозника. Из трех коек две пустовали. Навозник лежал на покрывале одетый, в воротнике из вспененной резины, голова обмотана бинтами. Завидев меня, он пошевелил губами, но из них не вышло ни единого слова. Санитарка помогла нам поставить его на ноги.
— Так нормально? — спросила она. Санитарка была высокая, худая, в нагрудном кармашке полно ручек.
— Справимся, — уверила мама. — Мы возьмем такси.
Санитарка пожелала удачи. Я взял Навозника под одну руку, мама — под другую. На заплетающихся ногах он протащился через палату, и вот мы уже в коридоре. Лет через сто подошли к лифту. Лифт пришлось ждать. Навозник пытался заговорить, но на губах только выступила слюна.
— Сейчас поедем домой, любимый, — шептала мама.
Пришел лифт, и мы поехали вниз. Когда двери открылись, за ними оказались Элисабет и ее мама. Увидев нас, они отступили в сторону, и тут я встретился глазами с Элисабет. Она перевела взгляд с меня на Навозника, на маму, потом снова на Навозника.
— Это он! — Элисабет схватила мать за руку. А потом посмотрела на меня.
— Что ты…? — начала она, но вдруг замолкла и побежала к выходу. Электронные часы на стене показывали пятнадцать пятьдесят одну.
— Элисабет! — крикнул я ей в спину. По полу ехала поломойная машина, оставляя за собой мокрую полосу. Уборщик покачал головой, когда Элисабет чуть не врезалась в поломойку.
— Элисабет! — снова позвал я, но она уже была на улице.
— Кто это? — спросила мама, а потом сказала: — Держи его, ради бога! — Я ухватил Навозника за плечо. Поломойная машина развернулась у дверей, уборщик объехал нас, и на полу осталась влажная петля.
— Кто это? — снова спросила мама.
— Одноклассница из старой школы.
— Какая-то странная. Вы не дружите?
Я не ответил. Я шел рядом с Навозником, как во сне, и мне казалось, что на самом деле меня здесь нет.
— Смотри, Рольф, какая славная погода! — сказала мама, когда мы оказались на улице.
Такси забрало нас от самого крыльца.
— Слава богу, лифт работает, — бормотала мама, пока мы затаскивали Навозника в кабину. Мальчик с револьверным поясом смотрел на нас.
— Его отправили в нокаут? — спросил он, но никто не ответил. Мальчик повторил вопрос, но двери уже закрылись.
Дома мы усадили Навозника на кухне. Он сидел, положив руки на стол, мама устроилась напротив.
— Рольф, — начала она, — Рольф, ты дома.
Навозник кивнул и попытался что-то сказать. Наконец это ему удалось:
— Она меня ударила!
— Тебя ударила девушка? — воскликнула мама.
Невыносимо. Я ушел к себе, но лучше не стало. Я едва выносил себя самого. Повалился на кровать и пнул стену.
— Идиот, — злобно шептал я себе. — Идиот, идиот, идиот…
Нога заболела, и я перестал пинать стену. Хотел собраться с мыслями, но это оказалось все равно что летним вечером охотиться на ласточек с липучкой от мух. Собраться с мыслями! Их не было. Я больше не мог думать. Я вымотался до предела. Я мог бы все ей объяснить, все — про лодку, Смурфа, револьвер, картины, которые ее папаша припрятал под кроватью…
 
Нет.
Не выйдет. Я не смогу сказать Элисабет, что картины украл ее отец. Не выйдет. Он станет все отрицать на голубом глазу, и она мне не поверит. Только еще больше разозлится, что я выдумал такую ерунду — будто ее отец украл свои собственные картины. А вдруг поверит? Тогда я стану тем, кто раскрыл попытку ее отца смошенничать со страховкой.
Я лежал, пытаясь мыслить отчетливо, но мыслить отчетливо не получалось.
Я заснул одетый.
Меня разбудил телевизор. Я встал, открыл дверь.
Мама усадила Навозника на диван и хлопотала рядом. Сидела рядом с ним, кормила сдобным печеньем с кофе.
Зазвонил телефон.
— Ответь, пожалуйста, — попросила мама.
Я пошел к ней в спальню, взял трубку и сказал:
— Сундберг.
На том конце была Элисабет.
— Вот что…
— Элисабет…
— Слушай меня!
— Элисабет, я…
Она бросила трубку.
Я сел на кровать, рассматривая ботинки. Как будто никогда раньше их не видел. Я снял их, снял носки, начал рассматривать ноги. Ноги болели, почти до судорог, особенно одна.
— Кто звонил? — крикнула мама.
— Одноклассник, — крикнул я в ответ.
— Хочешь кофе?
— Нет, спасибо.
Снова звонок. Я взял трубку.
— Так, — начала Элисабет. — Будешь перебивать — я кладу трубку.
— Ага.
— Завтра в школе ты меня не ждешь. Ты держишься от меня подальше, не смотришь в мою сторону. Тебя нет там, где я. Ты держишься от меня подальше, понял? Передвинешь свою парту в задний ряд. И не приближайся ко мне. Близко не подходи, слышишь? Я отлично понимаю, что произошло. Ты все рассказал своему отчиму, или дяде, или кто он там тебе. Он влез к нам в дом, но унести сумел только спиртное. А картины спрятал под кроватью. Ты рассказал ему, что мама по утрам плавает в бассейне. Он вернулся. Я его чуть не убила. И все это время тебе хватало наглости твердить, что ты любишь меня. Тебе хватило наглости устроить, чтобы я пригласила тебя на краба, и еще это все… В первый раз в жизни вижу такую сволочь, как ты.
Элисабет бросила трубку.
Я сидел с трубкой в руке, слушал звон в ушах. Осторожно положил трубку и вытянулся на кровати.
— Ты точно не хочешь кофе? — спросила мама.
У меня свело стопу. Я, постанывая, массировал ногу.
— Ты что делаешь? — снова спросила мама из гостиной.
И тут Навозник начал кричать:
— Она меня ударила, ударила, ударила!..
Я дохромал до двери и посмотрел на них. Мама утешала Навозника.
Я не плачу, подумал я. Я удивляюсь. Я почти смеюсь.
Снова зазвонил телефон, я дохромал до кровати, взял трубку.
Элисабет.
— Не бойся, я в школе никому не скажу. Не все такие паскуды, как ты.
И она опять бросила трубку.
Навозник затих.
— Кто там звонит без конца? — крикнула мама.
— Просто ошиблись номером, — прошептал я.
  
36
 
О братья, о сестры, таково страдание!
Оно сидит на вершине потерянного, у него черные перья и черный клюв, оно кричит: «Все потеряно, все прошло!» И вам невдомек, что это неправда, ибо вы слышите только его и страдание — все, что у вас осталось. 
Таково, о сестры и братья, таково оно — страдание.
Утро было ясное, а воздух словно наполнен острыми иглами.
Мы со Стаффаном и Уллой стояли на школьном крыльце, и вот я увидел, как она идет от электрички. Красновато-коричневая куртка — яркое пятно. Пахло осенью.
— Я в класс, — сказал я.
— Вон Элисабет идет.
— Именно поэтому.