Зимняя бухта
— Мне надо войти.
На швейцаре длинный плащ винного цвета, эполеты с золотым кантом и высокая черная шляпа с золотым пером.
— Встаньте в конец очереди, — произносит швейцар, не глядя на меня.
— В зале моя знакомая!
— В конец очереди. — Швейцар отодвигает меня. Огромная ладонь закрывает мне всю грудь. На руках у швейцара резиновые перчатки.
— Я не могу ждать! — кричу я.
— В конец очереди, — повторяет великан и отодвигает меня с такой силой, что я падаю.
— Встань в конец, — шипит какая-то женщина в черной коже.
Я встаю в конец. Отсюда можно заглянуть в окно. Официант приносит ведерко со льдом, из которого торчит бутылка.
Мимо прыгает на костылях одноногий мальчик. Он смеется, шевелит ушами и вытаскивает из носа носовой платок. Останавливается, протягивает мне жестяную кружечку.
— Сроджан! — Слезы наворачиваются мне на глаза. Мальчик вынимает из внутреннего кармана какой-то предмет и подает мне. Что-то завернутое в обрывок ткани. И упрыгивает дальше на своих костылях. Я рассматриваю ткань. Это платье Элисабет в диагональную полоску. Развернув ткань, обнаруживаю наш кухонный нож, которым я обычно режу лук. Я снова заворачиваю нож в платье и заглядываю в окно. Элисабет и ее спутник смеются, пьют вино.
— Эй ты, в хвосте! — кричит швейцар. — Твоя очередь, заходи.
Я подхожу к двери. Швейцар указывает на сверток:
— Что у тебя там?
В Женское платье.
В ресторане прохладно, почти холодно; я иду через весь зал, мимо столиков, за которыми смеются и пьют вино мужчины в смокингах. Оркестр исполняет Love Me or Leave Me. На альтовом саксофоне Курт. Он взмахивает саксофоном, приветствуя меня. Я встречаюсь глазами с Элисабет. Она вскакивает, кричит:
— Берегись!
Мужчина, что сидит напротив нее, быстро поднимается, отбрасывает полу пиджака. За пояс у него засунут револьвер Франка. Револьвер зацепился курком за жилет.
— Беги! — кричит Элисабет.
Я выхватываю нож и бросаю платье в лицо мужчине; тот все рвет из-за пояса револьвер. Вот он целится в меня, но я наношу ему удар ножом в шею. С платьем Элисабет на лице мужчина валится на пол. Ткань соскальзывает с лица, и я понимаю, кто передо мной. Платье делается красным от крови.
Это отец.
Элисабет хватает меня за руку, тащит к выходу. Швейцар протягивает обтянутую резиновой перчаткой руку. Я вкладываю в нее нож, и мы с Элисабет мчимся по авеню. За спиной воет полицейская машина. Мы сворачиваем в какой-то переулок. Там стоит Курт, с его шеи свисает на ремне саксофон. Курт указывает на мотоцикл с коляской. Элисабет забирается в коляску, я сажусь за Куртом. Курт уже в седле, высекает искру. С оглушительным ревом, набирая высоту, мотоцикл птицей несется между небоскребами. Под нами ширится сияющий город. Мотор глохнет. Полная луна. Курт оборачивается.
— К сожалению, — говорит он, — бензин кончился.
Я животом чувствую, как мы падаем, падаем, огни города стремительно приближаются.
— Йон-Йон!
— А?
— Проснись.
— А? Что?
— Ты кричал во сне.
Рядом стояла мама.
— Да?
— Ужасно кричал. Что тебе приснилось?
— Не помню.
— Выпей молока.
Она вышла, закрыла дверь. Из глаз у меня текли слезы. Простыня вымокла. Наверное, я долго плакал.
Какое-то время я лежал, пытаясь снова заснуть, но не получалось. Я ворочался с боку на бок, потом встал, оделся и вышел.
Я успел на один из последних поездов в центр, доехал до Альвика, а там взял такси. Машина остановилась, не доехав до дома Асплундов. Я расплатился полученными от Франка деньгами и оставшееся расстояние прошел пешком. Накрапывал дождь. Я остановился на улице перед домом и стал смотреть на окно Элисабет. Увидеть меня никто не мог — я чуть не с головой залез в живую изгородь.
Стоял я там довольно долго, еще немного — и промок бы до нитки. По улице торопливо шагала женщина в дождевике, с далматином. Собака заметила меня, залаяла. Женщина дернула поводок, и обе они скрылись так же быстро, как появились.
Я начал мерзнуть.
В комнате Элисабет загорелся свет. Увидев пожарную лестницу, я пересек улицу и перепрыгнул забор. Подошел к дому, ухватился за нижнюю ступеньку и полез вверх.
24
О, братья и сестры мои, скажите мне, что есть любовь?
Было воскресенье, мы с мамой приехали к бабушке в Аспудден. Стояла весна. Я пошел поиграть. На берегу мне повстречались две девочки старше меня; они позвали меня в шалаш. Я пошел за ними в лес. Там они устроили шалаш — обрывок брезента на палках. Я заполз в него, девочки залезли следом. Одна схватила меня за руки и уселась верхом, другая стащила с меня штаны. Я стал кричать, но это не помогло. Та, что сидела на мне, стала зажимать мне рот. Вторая стянула с меня трусы. «Смотри, какой малюсенький», — сказала та, что стащила с меня штаны. Та, что сидела на мне, стала меня рассматривать. Я замолчал и натянул трусы. Потом девочки вылезли из шалаша. Когда я тоже вышел, они уже убежали.
Я заплакал и пошел домой. Штаны были новые. Серые. У бабушкиной двери я снова встретил тех девочек.
«Мы тебя любим!» — крикнули они мне в спину.
Скажите же мне, о сестры, скажите, о братья, — что есть любовь?
Свет погас, когда я был уже почти наверху. Я все же потянулся и постучал ногтем в окно. Ничего.
Я опять постучал. Вновь зажегся свет. Я наклонился к окну, чтобы Элисабет увидела меня, и постучал еще раз. Свет погас.
— Элисабет! — прошептал я.
Окно открылось — чуть-чуть, я даже не увидел Элисабет.
— Кто это?
— Это я, — сказал я. — Йон-Йон.
Элисабет открыла окно пошире, высунулась и зашипела:
— Ты что здесь делаешь?
Она казалась мне тенью.
— Захотел увидеть тебя, — прошептал я в ответ.
— Зачем?
— Я люблю тебя.
Она замолкла. Я подождал и спросил:
— Ты еще там?
— Да.
— Я люблю тебя, — повторил я. — С самого первого взгляда.
— А зачем лезть в окно?
— Я должен сказать тебе это прямо сейчас. Элисабет какое-то время молчала.
— Залезай.
Я ухватился за оконный отлив, влез и остался сидеть на подоконнике.
— Ты чего на окне уселся, как ворона?
В темной комнате белела футболка Элисабет.
Я слез на пол. Глаза начали привыкать к темноте. Я разглядел лицо Элисабет.
— Я люблю тебя.
— Дурак.
— Я правда тебя люблю.
Она повисла у меня на шее, обняла, торопливо поцеловала. Я ощущал ее теплую кожу сквозь тонкий хлопок. Чувствовал, как ее грудь касается моей. Потом Элисабет высвободилась и сделала шаг назад.
— Уходи сейчас же.
— Я же только что пришел.
Она вздохнула и села на кровать.
— Зачем ты так делаешь?
— А как надо?
— Как-нибудь… понормальнее.
Элисабет вздохнула, зажгла ночник, сощурилась от яркого света. На груди у нее красовался призыв Love me! Футболка едва доходила ей до ляжек, и я видел край белых трусов.
— На что уставился?
— Я люблю тебя.
— Ну а дальше? Еще что-нибудь скажешь или нет?
— Я люблю тебя.
Элисабет прищурилась. Длинные волосы упали на лицо, но она их не отводила.
— Дурак. — Она закурила, сердито глядя на меня сквозь волосы. — Ты не подумал, что я могу, например, спать?
— Я не мог уснуть.
— Ты всегда такой? — Она отвела волосы.
— Я люблю тебя.
Элисабет вздохнула.
— По такому случаю мог бы вести себя по-человечески. — Она подошла ближе и спросила — Ты что, дрался?
— На меня напали в Альбю.
— О-ох. Сильно избили?
— Так, ерунда. Пара царапин.
Я засучил штанину, показал синяки на ноге.
— Ox, — повторила Элисабет. — Кто напал-то?
— Шкеты какие-то. Они сейчас все крутые.
— Много их было?
— Пятеро, — соврал я.
— Ох.
Элисабет погладила меня по шее. Она стояла так близко, что я кожей ощущал, как ее грудь поднимается в такт дыханию. Какие же у нее до смешного тонкие руки — того и гляди порвутся.