Зимняя бухта

Майкен и Анна переключились на воспитание девочек-подростков. Элисабет спросила, не хочу ли я взглянуть на ее комнату. Я поднялся, поблагодарил за угощение и следом за Элисабет вошел в дом и поднялся по лестнице. Элисабет остановилась в дверях своей комнаты.
— Вот, я живу здесь.
Я заглянул в комнату, словно никогда ее раньше не видел. Там было прибрано, бахрома ковриков аккуратно расправлена.
Элисабет заметила, что я смотрю на бахрому.
— Вайда расправил. Наш поляк. Он всегда расправляет бахрому, когда убирается.
— Какой еще поляк?
— Помощник по дому. Он наводит порядок, стрижет траву и чистит бассейн. Ужасно милый, но говорит только по-польски.
Элисабет зашла, села у письменного стола и обернулась ко мне.
— Классно здесь, — сказал я. — И цвет красивый.
— Я сама красила.
Я заметил, что глаза у нее мокрые. Элисабет отвернулась.
— Ты чего? — спросил я.
Элисабет вдруг принялась плакать, да так, что вся затряслась. Хлюпала носом, узкие плечи вздрагивали. Я не знал, что делать. Снизу донесся взрыв смеха. Я осторожно-осторожно положил руку ей на плечо.
— Ты чего? Я что-нибудь не то сказал?
Элисабет выдвинула ящик стола и достала пачку бумажных платочков. Высморкалась, смяла салфетку, выбросила в мусорную корзину. Повернулась ко мне. Нос красный, щеки тоже. Как от сильной простуды.
— Нет. Ничего ты такого не сказал. Наоборот.
— Так почему ты так расстроилась?
Глаза у нее снова налились слезами.
— Ты не знаешь, какой папа, — сказала она, и крупные слезы покатились у нее по щекам.
— Нет, конечно. Не знаю.
Элисабет хлюпнула носом.
— Весь второй этаж перекрашивал папин знакомый маляр. Он и мою комнату должен был красить, но я захотела сама. Папа сказал, что это будет непрофессионально, кое-как и потом придется переделывать. Я сказала, что покрашу хорошо. Он сказал, что я не сумею. Я все равно покрасила. Он нашел кучу ошибок. Кучу. Просто невозможно.
Она сказала «просто невозможно», и ощущение было такое, что это сказал сам Франк.
Элисабет вытерла щеки, снова высморкалась. Протрубила в платок, как слоненок.
— Что бы я ни сделала — все не так. Он меня не любит.
На глазах у нее снова показались слезы, покатились по щекам, похожие на большие водяные ядра.
— Но хуже всего — со школой. Он просто бесится из-за того, что я пошла на театральный курс. Всё делал, чтобы я отказалась, с того самого дня, как я два года назад вообще об этом заговорила. Высмеивал меня, говорил, что из меня актрисы не выйдет, ругался, говорил, что я не смогу себя обеспечивать, потом вообще разорался, что запрещает мне ходить в наркошколу…
Элисабет снова высморкалась. Выдала поистине роскошный звук, протрубила, как духовая секция оркестра.
Потом вдруг встала и вышла; я слышал, как она скрылась в ванной. Внизу снова захохотали. На лестнице послышались шаги, ко мне выбежала Патриция. В руке она держала конверт.
— Смотри, что мне Торстен подарил!
Она протянула конверт мне.
— Здорово, — сказал я.
— Ты загляни!
Элисабет вышла из ванной. Я открыл конверт. В нем лежало с десяток красных карточек с белыми звездами. На конверте значилось: «ГРЁНА ЛУНД [21], СВОБОДНЫЙ ВХОД».
— Бесплатный вход в «Грёна Лунд», радовалась Патриция. — Можно ходить сколько хочешь, бросать мячики и в Доме забав сидеть хоть целый день. Мне подарили двенадцать карточек. Вот, держи. — Патриция протянула мне карточку. — За то, что ты спас мне жизнь.
— Спасибо, — сказал я и взял карточку.
— Патриция! — Элисабет наклонилась к сестре и что-то шепнула ей на ухо. Патриция улыбнулась и протянула мне еще одну карточку.
— На еще, вдруг у тебя есть подружка и ты захочешь ее пригласить. — Она хихикнула, закатила глаза, вид у нее был ужасно милый. Я поблагодарил, и Патриция, простившись, убежала вниз. Я сказал:
— Мне, наверное, домой пора.
— Я провожу тебя до трамвая. — Элисабет надела свои громадные солнечные очки.
Мы спустились; я попрощался с Анной и Франком, сказал «спасибо» и что мне пора.
 
Майкен обняла меня.
— Рада была с тобой познакомиться, Йон-Йон! Надеюсь, мы еще увидимся.
— До свидания! — крикнул я остальным гостям; Патриция подбежала обнять меня, парнишка нацелился на меня видеокамерой, я посмотрел прямо в нее и пошевелил ушами. Патриция хлопнула в ладоши, оператор восторженно завопил:
— Он умеет шевелить ушами!
— Я пройдусь с тобой до трамвая, — хрипло сказала Элисабет.
На улице были уже сумерки, безлюдно. Машины стояли у гаражей. Тишина, спокойствие.
— Смотри, — показала Элисабет.
Сегодня, оказывается, было полнолуние. Красивая апельсиновая луна повисла над городом. Загадочно светилась на небе, как огромный раскаленный уголь.
— Давай спустимся к воде. — Элисабет свернула на тропинку и сбежала вниз по склону. Я догнал ее, и мы приблизились к воде.
Мы пробежали под раскидистой ольхой; за ней была скала, к которой по воде протянулась сверкающая огненно-красная черта лунной дорожки.
Элисабет сняла солнечные очки и теперь постукивала ими по бедру.
— Я, пожалуй, искупаюсь.
— Я тоже.
Элисабет сняла джинсы и блузку, под джинсами у нее оказались белые кружевные трусики. Она нырнула, исчезла под водой и вынырнула в лунной дорожке довольно далеко от берега.
Я тоже разделся и нырнул. Почувствовал, как руки рассекают воду, как влага омывает тело. Я подплыл к Элисабет и вынырнул прямо перед ней.
— Вода какая теплая! — задыхаясь, сказала она. Ее лицо было так близко к моему, что сквозь запах воды и морской травы, к которым примешивается запах ольхи с берега, я чувствовал ее дыхание.
Что-то со свистом пронеслось прямо у нас над головами и исчезло в ольховнике.
— Что это? — спросила Элисабет.
— Летучая мышь.
Элисабет, делая большие гребки, уплыла по лунной дорожке.
Я обогнал ее, вынырнул перед ней, перевернулся и словно случайно задел ее бедро. Элисабет дернулась, и я, отфыркиваясь, снова поплыл рядом. Она нырнула, скрылась под водой. Я оглянулся, желая увидеть, где она покажется. Элисабет так долго не появлялась, что я почти встревожился.
Элисабет вынырнула на лунной дорожке далеко от меня, и я поплыл к ней.
— Вон там — Зимняя бухта.
Элисабет перевернулась в воде и отбросила с лица мокрую прядь.
— На острове есть беседка, — сказал я. — Ты там была?
— Нет, а чья она?
— Не знаю. Но она симпатичная. Можно сплавать как-нибудь вечером. На моей лодке.
— Да-а-а! Ни разу весла в руках не держала.
— Ну, сплаваем туда как-нибудь вечером. Беседка симпатичная.
Мы подплыли к берегу, вылезли, уселись возле одежды.
— Совсем не холодно, — сказала Элисабет и выжала волосы, совсем как Лена.
— У тебя гусиная кожа. — Я указал на ее плечи: загорелая кожа вся в пупырышках.
— Есть расческа? — Элисабет посмотрела на меня.
— Нет.
Управившись с волосами, Элисабет отвернулась, стащила трусы и натянула джинсы, потом наклонилась и подобрала блузку; ее круглые груди покачивались. Элисабет сунула мокрые трусы в карман джинсов, заправила блузку в штаны, затянула ремень на талии. Кажется, будто он сейчас перережет ее надвое.
Я тоже встал, сунул трусы в карман, оделся, и мы отправились к трамвайной остановке.
  
21
 
О, братья мои и сестры, скажите же мне, что есть любовь!
По пятницам Навозник иногда покупал вечером ростбиф в нарезке, холодный картофельный салат и бутылочку водки. К кофе он предлагал маме какое-то зеленое масло, которое давал ему Раймо. Если я просил его показать фокус и достать из носа платок, он доставал. А потом клал руку матери на бедро и спрашивал, не хочу ли я наведаться к Смурфу. Иногда я и правда отправлялся к Смурфу. А иногда просто выходил на лестничную клетку, а потом открывал дверь и стоял в прихожей, слушая, как Навозник любит мою маму.