Зимняя бухта
Навозник матерился за дверью. Я стоял с ножом наизготовку. Бить надо снизу вверх. Только любители пытаются наносить удары по прямой. Этому меня научил Курт. Защититься от ножа, который летит в тебя снизу вверх, очень трудно. Нож воткнется Навознику в брюхо, и тот повалится мешком. Тогда я ударю его в спину. На лестничной площадке открылась какая-то дверь.
— Ты что делаешь, дубина такая?
Женский голос. Соседка. Тот, кто стоял за дверью, ответил:
— Да ну что, я же только…
— Нет, ты живешь вот здесь. Сейчас людей перебудишь… — вновь послышался женский голос.
За дверью не Навозник. За дверью сосед.
Рука с ножом дрожала. В гостиной зажегся свет, мама вышла в прихожую раздетой.
— В чем дело?
Тут она увидела у меня в руке нож.
— Что с тобой?
— Навозник, — сказал я. — Я думал, к нам Навозник ломится.
С лестничной площадки послышался голос соседки:
— Горе мое. Иди, помогу тебе. Ну давай, пошли.
Снова грохнула соседская дверь. Мама сердито смотрела на меня.
— Ты чего за нож схватился?
— А вдруг бы он вошел.
— Дурак. Иди ложись.
— Я его с собой заберу, — сказал я и пошел в гостиную. Мама потушила свет. Я почему-то пошел не к себе, а в мамину спальню. Сел на край кровати.
— Тебе нехорошо?
— Попить бы.
Сейчас. — Мама отправилась на кухню. Я услышал, как она открывает шкафчик, как включает воду.
Я бы его убил, думал я. Я бы убил его, если бы он одолел дверь. Я почти видел, как он валится передо мной на колени, держась за живот. Кровь хлещет на пол. Я видел это так отчетливо, словно все и вправду произошло. Я ударил его ножом в шею, а потом между лопаток. Лезвие сломалось, Навозник кулем повалился передо мной на коврик из кокосового волокна.
— Вот, пей. — Мама протянула мне стакан воды. Я выпил и лег на кровать, весь в холодном поту.
Мама обошла кровать и села со своей стороны. Я едва видел ее в темноте.
— Йон-Йон, что происходит? Пистолеты, ножи — что с тобой?
— Я думал, это Навозник.
— О господи. Ты что, задумал убить мужчину, с которым я прожила восемь лет и который был тебе как отец?
— А почему нет?
— Боже мой, Йон-Йон, ты сам-то себя послушай. Что ты сейчас сказал! Господи! О господи! Положи нож.
Я посмотрел на нож. Как сильно я сжал рукоятку — странно, что не треснула. Я положил нож на ночной столик.
— Чушь какая-то. Абсолютная чушь!
Мама закурила. В темноте я не видел ее лица, но чувствовал запах дыма. Я натянул на себя одеяло и укрылся с головой. Сердце наяривало так, будто хотело проломить грудную клетку.
— Совершенная чушь! — снова сказала мать. — Совершенная!
Меня знобило, я весь трясся и не мог лежать спокойно. Зубы стучали.
— Ты что, дурак? В этом все дело? Что ты дурак?
— Не знаю, — клацая зубами, выдавил я. — Голова болит. У нас есть альведон [14]?
Мама пошла в ванную. Я услышал, как она уронила коробочку в раковину. В комнате все еще пахло сигаретным дымом. Я зажег ночник и увидел пулю в стене. Ковырнул. Сплющенная свинцовая пулька выпала мне в ладонь.
А потом я, наверное, заснул, потому что увидел, что сижу за письменным столом серого полированного металла. По другую сторону стола сидит тот человек, мой отец, Билл Бафорд. Но я едва его вижу, потому что мне в глаза бьет яркий свет настольной лампы.
— Где Элисабет? — Я оглядываюсь через плечо, но там лишь стена и громадный шкаф с документами.
— Здесь мы задаем вопросы, — отвечает кто-то, кого я не вижу из-за лампы.
— Где Элисабет? — повторяю я.
— Умником себя возомнил? — смеется невидимый. — Думаешь, ты собой что-то представляешь? Мушиное дерьмо, парень, вот ты кто в нашей конторе. Я достаточно ясно выразился? Где паспорт взял?
Он машет перед лампой моим паспортом, раскрывает его, показывает мне цветную фотографию, которую я сделал в автомате в центре Халлунды.
— В Стокгольме.
— Тц-тц-тц, — цокает невидимый.
— Зачем ты столкнул Ньюфорда? — Папа смотрит на меня, утвердив подбородок на большой ладони.
— Я никого не сталкивал.
— Тц-тц-тц, — повторяет невидимый. — Он никого не сталкивал.
Папа подносит никелированную зажигалку к не-докуренной сигаре, потом ставит ее перед собой на стол.
— Как мама? — спрашивает он. — Все такая же красавица?
— Да, — отвечаю я.
— Тц-тц-тц, — вмешивается невидимый. — Расскажи лучше про Ньюфорда.
— Да, — соглашается папа. — Начни сначала.
— С самого начала! — Невидимый взмахивает паспортом у меня перед носом. — И если можно, без вранья.
Папа затягивается, вспыхивает огонек, я откашливаюсь и начинаю:
— Телевизионщики снимают сериал про парня, который приехал в Нью-Йорк, чтобы найти своего отца. Они искали подходящего шестнадцатилетнего в театральных школах, а я хожу в театральную школу. И решили, что я гожусь. Я приехал сюда вчера. Съемки начнутся завтра. Сегодня свободный день, и я гулял по Центральному парку. Шел в планетарий, потому что мама говорила, что папа там работает. Ну то есть работал до того, как почти двадцать лет назад приехал в Стокгольм.
— И какая у него была должность двадцать лет назад? — интересуется невидимый.
— Охранник.
— Тц-тц-тц, — цокает языком невидимый. — И мы должны поверить, что ты явился в планетарий искать отца, который работал здесь двадцать лет назад?
Папа ворочается на стуле. Стул скрипит. Папа убирает лампу, чтобы она не слепила меня.
— Не это странно, Клод, — замечает он невидимому. — Странно, что я здесь.
— Помолчи, Бафорд, — отзывается невидимый Клод. — Тебе позволено слушать, но не говорить. О’кей?
— О’кей, — соглашается папа.
— О’кей? — повторяет Клод. — Нельзя расследовать преступление, совершенное собственным сыном, о’кей?
— О’кей, — снова соглашается папа.
— Рассказывай, — приказывает невидимый Клод, и я различаю его контуры — свет уже не так бьет в глаза. — Рассказывай все до самой гибели Ньюфорда. А еще — зачем тебе понадобилось вот это.
И Клод со стуком бросает передо мной нож. Я узнаю отметину на ручке: именно этим ножом я обычно режу лук.
— Тц-тц-тц. — Клод подается ко мне через стол. — Кажется, возникли затруднения?
Теперь я вижу его лицо. Оно мне знакомо. Клод как две капли воды похож на Янне Хольма.
Я проснулся.
Где-то на улице гудел автобус.
Мама лежала рядом, завернувшись в простыню. Я сел, посмотрел на часы. Половина девятого. Я взял нож, сплющенную пулю и пошел к себе. Положил все в верхний ящик комода.
Пока варился кофе, я принимал душ. Блин, вот же опоздал. Сколько хожу в школу — столько и опаздываю как не знаю кто.
Когда я уже было собрался бежать, в прихожую вышла мама в белом халате. Волосы у нее торчали в разные стороны.
— Мы что, проспали? — спросила она. Я кивнул и, не дожевав бутерброд, выскочил за дверь.
У подъезда ошивался все тот же парнишка с красным велосипедом. Я побежал к автобусу, парнишка вскочил на велосипед и помчался следом. Пронесся мимо меня вниз по холму и заколотил в дверь автобуса.
— Еще один! — завопил он водителю.
Я вскочил в автобус, двери закрылись. Я уселся в самом конце и попытался припомнить свой сон.
У школы я решил не бежать через газон, потому что народу было многовато, а мне не хотелось выглядеть как кто-то, кто боится опаздывать. Я быстрым шагом направился к двери. И прямо в дверях столкнулся с парнями в бейсболках. Один из них, с пакетиком табака под верхней губой, щелкнул ногтем большого пальца по козырьку.
— Смотрите, кто пришел! Это ж первая менструальная!
— Точно, — подтвердил другой, в светло-серой футболке с надписью I want to die with my blue jeans on [15]. Я подумал, что его желание может исполниться скорее, чем он думает.
— Пропустите, — сказал я.
— Конечно-конечно! — отозвался тот, с табаком. Он сорвал с себя бейсболку и низко поклонился, держа ее на отлете. Его приятель распахнул передо мной дверь.