Зимняя бухта
Братья, о братья мои, как я люблю девичьи волосы! Как люблю эти блестящие волны, локоны и кольца, как я люблю косы и распущенные пряди, я люблю волосы, братья мои, как я люблю волосы!
В перерыве на завтрак мы всей компанией собрались в столовой. По коридору мы прошли, как потный, неопрятный ком движения и ритма. Но чем дальше от театрального класса, тем медленнее и сдержаннее становились наши движения, тише голоса; мы рассеивались и старались смешаться с другими, но нас видели, видели слишком хорошо.
Парни, с которыми я столкнулся утром в вестибюле, стояли перед нами в очереди. Они обернулись к Стаффану.
— A-а, ненормальная компания? — фыркнул «Бык».
— Наигрались в дочки-матери? — спросил другой.
— Как в детском садике, — прибавил третий.
Я спросил:
— А ты на какой курс ходишь?
— А тебе не похрен? — ответил самый крупный «бык».
— Да, тебе не похрен? — поддакнул его приятель.
— Заикаешься, что ли? — спросил я. — Я тоже в детстве заикался.
Он сжал кулак, словно вот-вот врежет мне. Красная бейсболка сидела у него на голове козырьком назад. Под верхней губой была какая-то гадость. Лицо все в веснушках, а глаза он, похоже, подобрал на гравийной дорожке возле школы. Если он меня ударит, то промажет. Я отступлю, и он макнется в мясную подливку.
«Бык» наставил на меня палец и прошипел:
— Ты вообще молчи. С такой рожей лучше помалкивать.
— В смысле?
Элисабет взяла меня за руку — легонько, как совсем недавно, в театральном классе. Просто коснулась меня.
Парень с гадостью под губой посмотрел мне за спину. Посмотрел на Элисабет.
— Ты что, тоже с ненормальными?
— Она в эту компанию отлично вписалась, сразу видно, — заметил его приятель.
— Зачем тебе дрессированные обезьяны? — недоумевал Гадость-под-губой.
— Давай лучше к нам, — предложил его приятель.
Потом они продвинулись вперед и нагрузили тарелки спагетти с мясным соусом.
Я сел к Стаффану, в дальний угол. Потом подошла Элисабет. Набрала себе столько спагетти, что их едва хватило бы грудному младенцу.
Мы сгрудились вокруг двух столов. Стаффан принялся уминать спагетти, одновременно рассуждая о занятиях.
— Кажется, будет много упражнений на движение, — заметил он. — Еще всяким другим будем заниматься. Я бы хотел поставить пьесу, настоящую. Надеюсь, скоро начнем. Кувыркаться и так любой умеет.
— А мне понравилось, — сказала Элисабет.
— Через месяц, наверное, не так будет нравиться, — ответил Стаффан. Весь подбородок у него был в мясной подливке.
— У тебя подливка на подбородке. — Улла вытерла ему рот. Я спросил:
— Вы парочка или так?
— Парочка? — Симпатичная Улла засмеялась.
— Мы вместе с двенадцати лет, — объявил Стаффан. — Познакомились в «Нашем театре».
— Я играла принцессу на горошине, — хихикнула Улла. — Наш первый совместный спектакль.
— А я был принцем., — предался воспоминаниям Стаффан.
— Ты что, беременна? — спросила Элисабет. Улла растерянно уыбнулась:
— Как ты определила?
— Я эксперт. Сразу вижу. Почти на следующий же день.
— Ну-у, — протянула Улла. — И правда — почти на следующий день.
— По глазам видно, — объяснила Элисабет, — и по телу. Все как будто открывается.
— Ему всего два месяца, — вмешался Стаффан.
— Ем, как не в себя. Вдвое больше, чем Стаффан. К Рождеству буду не ходить, а перекатываться.
— Круто, — сказал я. Улла посмотрела на меня:
— Что — круто?
— Ребенок. Что у тебя будет ребенок. Обалдеть как круто.
— «Обалдеть как круто», — передразнил Стаффан, словно я сморозил глупость.
— А как вам классный руководитель? — спросила Элисабет.
— Подозрительный тип, — ответил Стаффан. — Он, часом, не употребляет? Какой-то он буйный.
— Буйный, точно, — согласился я.
— Стиль, — принялся изображать Стаффан. — Без стиля нет контролируемого высказывания. — У него здорово вышло, и все рассмеялись.
Доев, Улла, Стаффан, Элисабет и я вышли посидеть на травке. На газоне расселось и разлеглось столько народу! Улла взяла Стаффана за руку, махнула кому-то и утащила его за собой.
Элисабет уселась в тени под березами. Я присел рядом.
— Мы же ездили к бабушке, — начала она. — Когда вы с приятелем ушли. Вернулись домой поздно ночью. А к нам, оказывается, кто-то влез.
Сердце у меня застучало, как молоток, во рту пересохло.
Я взял очки Элисабет, которые она держала в руках и все постукивала ими по бедру. Надел, посмотрел на березы, на синее небо.
— Что-то украли? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал в меру заинтересованно.
— Две картины. Одну Улле Ульсона и одну Грюневальда.
— Те, большие, из гостиной?
— Нет. Маленькие. Висели в маминой и папиной спальне.
— Насколько маленькие? — спросил я, а сам подумал про Смурфа. Он же был в спальне, засовывал револьвер в рюкзак.
— Такие примерно, — Элисабет развела руками на метр. Когда мы уходили, таких больших картин при Смурфе не было.
— Вот черт, — сказал я. — Дорогие?
— Улле Ульсон и Грюневальд? Тысяч триста-четыреста вместе.
— Ох ты, ни фига себе.
— Они, конечно, были застрахованы. Но толку-то. Мама привезла их из родительского дома. Она ужасно расстроилась.
— Охты!
— Воры выломали замок. Такой штукой, знаешь… — Она повертела руками.
— Долотом, — подсказал я.
— Точно. В соседних домах было полно народу. И у нас офигенно хорошая сигнализация, только она не сработала.
— Значит, это была офигенно плохая сигнализация, — заметил я.
— Папа так злится на охранную фирму. Говорит, в суд на них подаст.
— Ох ты. — Я прикусил травинку.
— Ну да, черт знает что. Папа чуть с ума не сошел. Только о том и говорит, что он сделает с ворами, если доберется до них.
— Да, хреново. Еще что-нибудь украли?
— Спиртное.
— Классика, — заметил я.
— Хуже всего, что кто-то, похоже, рылся у меня в комнате. Патриция повадилась читать мой дневник, и я стала класть его по-особенному, чтобы сразу видеть, брали его или нет. Так вот, воры читали мой дневник.
— Фигово.
— Вот именно.
Элисабет сняла с меня очки, нацепила себе на нос и посмотрела на меня.
— Почему ты подал заявление в эту школу?
— Хочу быть актером.
— Да?
— Да. А ты нет?
— Не знаю.
— Но ведь в эту школу ходят, чтобы стать актерами?
— Ну… Может, просто не нашлось чего получше.
Элисабет достала пачку «Кэмел» с фильтром, сунула в рот сигарету. Не зажала сигарету губами прямо, как большинство, и сигарета чуть свисала к подбородку. Расслабленный вид. Закурив, Элисабет продолжала по инерции щелкать зажигалкой.
— Красивая блузка, — сказал я, чтобы что-нибудь сказать.
Элисабет опустила взгляд себе на грудь, словно рассматривала блузку. Она как будто была недовольна и на меня смотрела, словно не верила, что я и вправду считаю блузку красивой.
— Ты думаешь?
— Мне цвет нравится.
Элисабет выдула дым в листву берез, к небу, а потом легла на траву, подложив руки под голову.
— Ты где живешь? — спросила она.
— В Альбю.
— A-а. Хорошо. Близко. — Она вздохнула. — А мне пришлось встать в полшестого.
— Тяжко, — согласился я.
— Я надеялась попасть в Сёдра-Латин. Они ближе. Зимой будет тяжело.
Глубоко вздохнув, Элисабет замолкла.
Я оглядел лужайку. Сотни ребят стояли, сидели и лежали на траве. По газону широкими шагами шел тот буйный чувак в бейсболке.
— Как думаешь, тебе здесь будет хорошо? — спросила Элисабет.
— Почему нет? — спросил я в ответ и подумал, что мне везде будет хорошо, лишь бы рядом с ней.
15
О, мягкая кожа, братья мои!
Когда я подрос, мама решила, что хватит мне купаться с ней вместе, и я стал сидеть на крышке унитаза и смотреть на нее. Она всегда наливала в воду пену, а лицо у нее потело.