Аббатиса

Мари велит сети своих шпионок смотреть в оба. Бывшие школьницы – Мари некогда их учила – ныне взрослые женщины, читают письма, не предназначенные для них, поскольку преданы ей; арендаторши, разбогатевшие под властью Мари, поят соседей допьяна и вызнают их секреты; служанки, которых Мари пристроила в хорошие дома, подслушивают у дверей. Несколько дней спустя четыре разные шпионки сообщают ей, что нападение готовится этой ночью. Взволнованные служанки и вилланки слоняются без дела; они все ей понадобятся. В мыльне царит буйное оживление, сорок избранных монахинь моются и подвязывают хабиты, чтобы не спотыкаться. Остальные будут ждать в обители, молиться и стараться уснуть.
Что за глупость, думает Мари, перетягиваясь широким кожаным поясом, который мать носила во втором крестовом походе. Что за глупость выбрать для нападения ночь с полной луной, безветренную, полнящуюся лягушачьим пением, что за лентяи эти бунтари, если не выбрали слабое место поинтереснее, а то и два, довольствовались ближайшим к городу. Ее женщин вечно недооценивают. Мари надевает меч, берет в левую руку тяжелый посох аббатисы. И выезжает.
На вершине монастырского холма она размещает десять монахинь, умеющих ездить верхом. Шестеро прежде были охотницами, владеют луком и стрелами; те, кто держатся в седле, но стрелять не умеют, вооружились косами. Здесь пройдет последняя линия обороны – если понадобится. Мари едет в лес и, обернувшись, видит, что монахини на лошадях в свете полной луны кажутся великаншами, их черные силуэты отбрасывают на землю пугающие тени.
Теперь в лабиринт, по хитро скрытым тропинкам, по внутренним дорогам на шестую от середины: здесь они подстерегут нападающих. Ее женщины уже на месте, они молча ждут.
Мари останавливает лошадь. Читает молитву. В душу ее вселяется уверенность, что она сегодня погибнет. Ей грезится, как стрела вонзается в ее горло, Мари силится сделать вдох, красное заливает глаза. Мари отгоняет видение, отбрасывает его за спину, в ожидающий лес. Руки ее дрожат.
Снаружи, с внешней дороги доносятся голоса незваных гостей, возможно, пьяных, они пререкаются, смеются, их кони фыркают. Женщины молча ждут. К Мари проворно бежит стройная монахиня и выпевает: двадцать один человек, лошадей всего четыре. Есть стрелы и латы, но в основном мечи и дубинки. И монахиня тенью растворяется в темноте, вновь уходит в дозор. Вульфхильда хмуро глядит на Мари: незваные гости преодолели одну дорогу, их голоса приближаются.
Меж дорогами Аста с подручными вырыли нечто вроде оврага, обложили его камнями, спрятав следы своей работы за кустами и мхом: любой трезвомыслящий человек решит, что проще выбраться на следующую дорогу по этому оврагу, чем прорываться сквозь чащу и рубить ветки. У самой дороги овраг сужается до тропинки, делает крутой поворот, так что тех, кто прошел по нему раньше, не видно.
Ближе. Мари выжидает. Ближе.
Наконец Мари опускает руку, и вилланки, притаившиеся в овраге, беззвучно ползут, заарканивают, связывают и затыкают рты четверым, пока пятый не опомнился и не заорал.
Остается семнадцать, мрачно думает Мари.
Сзади доносится грохот, голоса негромко советуются, но в тишине их все-таки слышно. Мари так и тянет расхохотаться. Дозорная возвращается и сообщает: на этот раз первыми идут кони.
Мари кивает, смотрит на деревья: она и не видя знает, что там сидят молодые монахини с сетями, утяжеленными камнями. Мари вскидывает кулак. Монахини послушно ждут, ждут, ждут, наконец Мари видит, как блестят в свете луны глаза первого коня, разжимает кулак, новициатки швыряют сети, те медленно и величественно опускаются на дорогу и попадают в цель, конь запутывается передними ногами в сети, падает, и из тьмы, точно тени умерших, опять выползают вилланки.
С деревьев серебряным градом сыплются камни, бьются о головы – звук такой, словно стучат по арбузу, – тела рушатся на землю, крики, смятение, Мари делает новый жест, и с севера на прогалину хлынули новициатки, в лунном сиянии их хабиты отливают синевой, распущенные волосы блестят, девушки так красивы, так далеки на светлой поляне средь темной дороги.
 
А дальше, к югу, в таком же сиянии факелов угрюмо стоят сильнейшие из монахинь, что возделывают поля, и служанки с мотыгами и цепами.
Оставшиеся чужаки высыпают на дорогу, где-то дюжина, прикидывает Мари, половина с ревом бросается на новициаток, те бегут, но кони их обгоняют, а вторая половина с топотом и гиканьем устремляется на полевых монахинь.
Ни монахини, ни новициатки не дрогнули, они готовы встретить врага, мои красавицы, думает Мари, мои добрые смелые женщины.
Всадники налетают на тонкую бечеву, натянутую в тени перед новициатками, конь заливается ржанием, из пореза на его шее брызжет кровь, конь встает на дыбы и падает на спину, раздавив трех бегущих; другой конь галопом мчится вперед, но следующая бечева исполняет свое назначение, и к новициаткам медленно и лениво катится голова, заливая кровью дорогу, девушки визжат, конь замедляет бег и останавливается, почуяв, что всадник накренился и сполз с его спины.
Полевые монахини кричат, ревут, на них наступает разъяренная свора, человек шесть или семь, Мари собирается с духом, схватки не миновать, но ветки, припорошенные пылью, с треском ломаются под незваными гостями, и те падают в глубокую яму, утыканную кольями, слышатся стоны окровавленных раненых. Вилланки с воплями повергают на землю оставшихся.
Пауза, мгновение тишины, но потом крики боли взлетают и наполняют воздух.
Кончено? – дивится Мари. – Уже? Сраженье не длилось и тридцати вдохов. Меч и посох ее блестят огорченно. Она никого не тронула, никто не притронулся к ней. В горло не впилась стрела. Ей настанет конец в другом месте, в другое время.
Вот и хорошо, говорит Вульфхильда, все кончилось хорошо.
Весьма приятно, сухо отвечает Мари.
Но какая-то женщина кричит по-английски, Мари посылает кобылу рысью вперед и при свете смоляного факела видит одну из вилланок: мать шестерых детей – им нет еще десяти – корчится на дороге, блестящие влажные внутренности ускользают из ее пальцев, падают в пыль. Нест ругается по-валлийски, сует в рот вилланке кожаный кляп, запихивает внутренности обратно, вилланка закатывает глаза, открывает рот – то ли сомлела, то ли умерла.
Отнесите ее в мои покои, велит Мари, и детей ее тоже ведите ко мне, Нест бросает на нее взгляд, полный обиды и злости за такое предательство, и отворачивается от старой подруги.
Вилланки вытаскивают на дорогу двух убитых и девятнадцать раненых. На каждого из коней – теперь это кони аббатства – взгромождают по три тела, остальных переносят за руки и за ноги на внутреннее поле, где дожидаются повозки, и надевают на уцелевших двойные повязки, чтобы путь из аббатства в город остался в тайне. Нест снует меж телами, мажет раны целебной мазью, накладывает повязки, вправляет кости. Пусть эти грешники и восстали против общины праведных дев, но монахини должны ко всем проявлять милосердие.
Мари приходится отбирать у новициаток отрезанную голову: они по очереди играют с нею в Юдифь.
Аббатиса читает молитву над монахинями, служанками и вилланками, ее голос гремит над темным полем. Я горжусь вами, дочери мои, говорит она после аминя. На их залитых луной лицах радость. Вместе, смеясь и болтая, они поднимаются на холм – к ожидающему их горячему вину и медовым ковригам.
Мари на лошади ведет повозки в спящий город. В соборе она велит отвалить камень, закрывающий оссуарий, и отправляет раненых в промозглую затхлую камору к мертвецам. Перед уходом снимает со всех повязки и угрюмо глядит в глаза каждому: она хочет, чтобы перед смертью, размышляя о самых страшных своих грехах, они вспоминали ее лицо. Мари собственными руками задвигает камень на место, слышит, как пленники стонут и пытаются кричать сквозь кляп. Они не подозревают, что еще до света в собор придут и освободят их. Мари надеется, что мрак, боль и страх оказаться погребенными заживо послужат им еще одним уроком.