Неверный муж моей подруги, часть 2 (СИ)
Полина выливает в бокал последние капли вина из бутылки, трясет ее, словно надеется, что еще что-то осталось и с сожалением отставляет в сторону. Незаметная, словно тень, официантка, подхватывает и бутылку, и пустые тарелки, споро и ловко собирает разбросанные по столу бумажные салфетки.
— Девушка! — Полина пытается ухватить ее за локоть, но та увиливает. — Девушка, вас как зовут?
— Кира, — официантка с дежурной улыбкой кивает на бейджик на груди.
— Какое прекрасное имя! — можно было бы решить, что Полина всего лишь дружелюбна, но она растягивает звуки, обводит расфокусированным взглядом стол и движения ее слегка неловкие. Она явно пьяна, увы, и Кира это понимает. — Давайте дружить, Кира? Мне так не хватает подруг!
— Давайте! — улыбается та. — Вам вино повторить?
— Конечно! Мы же друзья!
Кира убегает, и Полина тут же про нее забывает. Она вытаскивает несколько зубочисток из салфетницы и начинает их ломать. Каждое ее движение кажется чуть неловким, будто она сейчас промахнется и мимо салфетницы, и мимо бокала, из которого допивает последние капли.
— У тебя тушь размазалась, — говорю я, наблюдая за ней с острой жалостью.
— Я сейчас… — отвечает она и долго роется в сумочке, но потом плюет, выбирается из-за стола и, пошатываясь, идет в туалет.
Пока ее нет, приносят вино, я разливаю его по бокалам, но себе наполовину разбавляю водой. Мне не хочется падать во тьму опьянения. Я вообще не понимаю, как от алкоголя может стать легче. Слишком хорошо я помню, как пила в юности после разрыва со своим музыкантом. Напиваешься вечером и становится очень себя жаль, хочется позвонить ему и все вернуть. Погружаешься в мир расплывчатых звуков и обрывочных мыслей, вроде бы становится чуть легче — но нет. С утра все так же плохо, но еще добавляется похмелье. А если успела что-то написать — еще и стыд.
С тех пор я не пью, когда мне грустно, разучилась.
Полина возвращается, петляя между столиками в пустом зале. Натыкается на официантку, другую, не нашу, но задерживает ее и что-то долго рассказывает. Судя по лицу официантки, ей очень хочется на ручки и к маме, но приходится терпеть.
— Знаешь, — говорит Полина, когда возвращается и садится на свое место за столом. — Я могла бы догадаться. Могла бы понять раньше. У меня иногда ни с того, ни с сего болел низ живота. Я обошла трех гинекологов, двух терапевтов и сделала УЗИ. Все в порядке. Просто почему-то сильно ноет, как перед месячными. Я просто чувствую, когда он с ней.
Ее глаза снова накрашены, но веки припухли, словно она долго рыдала. Хотя, возможно, она промахнулась и ткнула кисточкой для туши в глаз.
— Думаешь, это уже долго длится?
— Нет. Не знаю. Я не спрашивала, — Полина подхватывает бокал с вином и делает хороший глоток. — Боюсь узнать. Но, думаю, где-то… полгода. С зимы.
— Он изменился? Стал равнодушнее или… — я мешкаю, подбирая слова. Самое ужасное, что это больше не дежурный разговор, мне правда интересно. — Наоборот? Говорят, мужчины, когда чувствуют вину, начинают с женой вести себя нежнее.
— Нет, — она качает головой и к растерзанным зубочисткам добавляет обрывки салфеток. Красные, белые, зеленые ошметки устилают стол. — Вообще нет. Ничего не менялось, я даже не догадывалась. Все было, как всегда — он задерживался не чаще обычного. Только…
— Что?
Полина задумывается. Она отодвигает всю гору мусора, которую наплодила за время нашего разговора и снова хватается за бокал. Кира подбегает и сметает ошметки салфеток и зубочисток со стола на маленький поднос.
Встречается со мной глазами:
— Что-нибудь еще хотите?
— Зеленого чая, — прошу я.
Хватит на сегодня вина.
А вот чашу вины я еще не выпила до дна. Все только начинается.
— Он стал дарить мне подарки. Раз в неделю, иногда чаще. И всегда привозил из командировок что-нибудь интересное. Не просто, знаешь, сережки из магазинчика на вокзале, а что-то по-настоящему красивое. Голубоватый фарфоровый молочник из Гжели, черную икру из Астрахани, ростовскую финифть. Ну или просто брюлики.
— После каждой измены? — внутренне холодея, спрашиваю я.
Если боль в животе еще можно было списать на совпадение, натягивание совы на глобус и нынешнее истерическое состояние Полины, то подарками своими Герман выдавал себя с головой. И я точно знала, что периодичность этих подарков совпадала с его изменами.
Я-то знала.
— Выходит, так, — горько усмехается Полина. — Совестливый муж попался! Все правильно делал, как народная мудрость требует — с блядок через ювелирный.
Она чокается своим бокалом с чашкой с зеленым чаем, которую ставят передо мной.
У меня рука не поворачивается поднять ее и чокнуться в ответ.
— Чего ему не хватало, Лан? Секса не хватало? Ну хоть бы раз сказал: не дашь — заведу любовницу! Я ж не думала, что ему вынь да положь в живую женщину надо потыкать! Он ведь всегда нормальным был, не из тех мужиков, которые: «Я не для того женился, чтобы дрочить!» Мне на последних месяцах беременности Маруськой тоже половой покой прописывали, он же терпел? Хотя уже и не знаю…
— Погоди, — я чуть не обжигаюсь чаем, делая слишком большой глоток и еле откашливаюсь. — У вас же все нормально было с сексом?
Мозг не успевает за языком буквально на мгновение.
Мы никогда не обсуждали с Полиной вот эти все девичьи штучки — кто, когда и сколько раз.
Тем более, не обсуждали их семейную жизнь с точки зрения постели.
С ней.
Я могла это знать только от Германа.
Это ощущение мгновенного укола в сердце, от которого невозможно ни вдохнуть, ни выдохнуть. Пронзающий насквозь страх.
Потерянный телефон? Забытая встреча? Предчувствие беды?
И сразу — отпускает, только сердце еще долго колотится невпопад и что-то свербит в горле.
Но Полина смотрит мимо меня, пытается опереться на руку, промахивается и смеется сама над собой. Она слишком пьяна, чтобы проанализировать, как эпично я чуть не спалилась.
— Не было у нас хорошо, — она растягивает губы в горько-фальшивой улыбке. — Последний год как-то особенно не получалось. То я болею, то он, то как-то некогда. Да и Маруська уже взрослая, как-то неудобно при ней запираться в спальне. Все равно ж поймет, чем мы там занимаемся. А пока дождешься, чтоб уснула, сама засыпаешь… Прошлым летом она в лагерь уехала, помню, мы оторвались! А она на следующий день начала обратно проситься, вот и не вышло у нас каникул.
— Помню, да, ты так радовалась, когда она согласилась, — киваю я, а сама судорожно подсчитываю. Больше года у них не было секса, выходит? Тогда зачем Герман мне врал?
Я ведь все это время думала…
Что я думала?
Что он со мной не из-за секса?
Что есть что-то другое. Не только раненое Нелли самолюбие, как мне казалось поначалу.
Но в этом он меня разубедил. Очень качественно разубедил.
А теперь выходит, я не замечала самой главной причины?
Телефон на столе начинает вибрировать, и Полина несколько секунд безуспешно ловит выскальзывающий из пальцев «обмылок», с трудом фокусируется на экране, где написано «Герман» и подносит трубку к уху: