Неверный муж моей подруги, часть 2 (СИ)

Мне было уже все равно, с чего вдруг дорогой муж проявил такую доброту — я прыгнула за руль и рванула домой. С моим небогатым опытом вести машину в темноте, зимой, в незнакомой местности за городом — было тем еще испытанием для нервов. Несколько раз я пропускала повороты и наворачивала круги, пока снова вписывалась в маршрут. Дорога заняла у меня в два с половиной раза больше времени, чем должна была, но меня гнало тревожное чувство, не позволявшее просто сдаться и заявить, что у меня лапки. 
Вымотанной, нервной - но домой я добралась без серьезных проблем. 
Зоя, сидевшая над книгами на кухне, вскинула удивленные глаза на звук открывающейся двери. Она училась на заочном и почему-то на факультетет богословия. Зачем ей это было нужно — для меня оставалось загадкой, но времени расспросить все никак не выдавалось. 
— Мальчики в порядке, — отчиталась она. — Зубы почистили, умылись, легли в кровати. Вырубились мгновенно в девять вечера. Никита заставил акробатов одеться снова в пиратов и сфотографироваться с ним, Макар теперь хочет завести домашнего волка. Мне уехать?
— Спасибо, Зой… — выдохнула я. — Нет, останься, куда ты среди ночи. 
Я зашла в детскую, в свете ночника в виде корабельного фонаря полюбовалась лохматыми головами сыновей, укрыла разметавшегося Макара и тихонько притворила дверь. 
Тревога отпустила — а взаимен накатили сожаления, что я сбежала с праздника. Игорь будет еще месяц нудить, что хотел оторваться со мной. Да и мне дома делать было совершенно нечего. Здесь было сонно, душно и как-то неправильно. 
— Пойду прогуляюсь, — бросила я Зое, выскакивая из квартиры в одном платье. 
Стены квартиры почему-то начали невыносимо давить. Куда-то делся весь воздух. Хотелось вырваться и сбежать… 
Но ведь я уже сбежала. 
Ночь была еще холодной, но уже пахла влажным весенним ветром, обещая что-то совершенно несбыточное. 
Мимо прошел мужчина в глубоко надвинутой шапке и с огромной собакой на поводке. 
— Не угостите сигаретой? — бросила я ему вслед, уловив запах табачного дыма в неспокойном воздухе. Он молча вернулся, протянул мне сигарету и поднес зажигалку. 
Я присела на лавочку около подъезда. 
Дымок от сигареты не развеивался в темном небе, а почему-то висел сизым облачком, начисто игнорируя ветер, от которого шумели голые кроны деревьев в вышине. 
В руке снова завибрировал телефон, и на экране уведомлений, кроме пары пропущенных от мамы и непрочитанных из волонтерского чата появилось еще и сообщение от Игоря. 
Положила телефон экраном вниз и медленно затянулась тяжелым сигаретным дымом — в темноте не было видно, что это такое крепкое я стрельнула. 
«Ты не обязана всех спасать», — всегда жестко говорил Герман, а я злилась на него. 
Он-то всегда знал, как правильно поступить. Когда дать совет, когда оставить в покое, а когда — реально впрячься, не жалея себя. 
Только у меня все получалось через истерику и боль. И неправильно. 
В его прохладном кабинете, в облаке его запаха, в его твердых объятиях я обретала уверенность, защищавшую меня от мира. 
Если закрыть глаза, можно представить, что я сижу на черном кожаном диване, в полутьме горит только одна настольная лампа, а он подходит ко мне и насмешливым голосом говорит… 
— Опять надымили, куряки! 
Над головой хлопнуло окно. Я вздрогнула и подняла голову. 
— А, это ты, Ланочка! — неожиданно смягчилась бабка с первого этажа. — А я думала — снова пацанва. Вечно тут курят и ржут!
— Я… — вздохнула, поспешно туша сигарету о железное мусорное ведро. 
 
— Не спится? — сосдка завернулась в пушистую шаль и наполовину высунулась из окна. — Второй час уже. Чего гуляешь?
— Не спится, — кивнула я. — Гуляю.
— Вот и у меня бессонница. Я бы и покурила бы, да никогда этой гадости в рот не брала! Поздно уже начинать-то, небось?
— Поздно. 
Мы помолчали. Каждая о своем, но обе — об упущенных возможностях. 
— Вы английский знаете? — вдруг спросила я. 
— Нет, я французский в школе учила. 
— Знаете, в английском есть такая фраза… — произнесла я медленно, глядя перед собой в ночную темноту. Черт его знает, почему именно сейчас мне пришло это в голову. — I miss you. Это переводится — я по тебе скучаю. Но если брать буквальный смысл, то miss — это отсутствие. Тебя у меня нет. Не про чувства, знаете, а про физическое отсутствие. Не тоска, а констатация факта. 
— Интересно как… — покачала бабка головой. — Но ты лучше иди домой, не мерзни. Английский лучше дома учить.
— Ага… 
Не получилось.
У меня просто не получилось. 
Я ведь старалась? 
Старалась же?
Я снова перевернула телефон и открыла приложение такси. 
Стук каблуков.
Мимо спящего охранника. 
Стук каблуков. 
Все то же платье, в котором я ехала к чужим людям с утра.
Стук каблуков.
Слабая полоска света под дверью. 
Я вдруг почувствовала страх. 
Как будто надеялась, что его тут не будет. 
А он был. 
Сидел перед ноутбуком с бутылкой виски с одной стороны и бокалом с другой. Тихонько играла музыка — кажется, латина. 
Он поднял голову — неверие, удивление, радость. 
— Почему ты не дома? — спросила я, закрывая за собой дверь. 
— Полина уехала на выходные к подруге. С дочкой. 
— А ты один?
— Я не один. 
Герман тяжело и неловко поднялся, будто просидел в одной позе много часов. 
Сделал несколько шагов ко мне и вдруг обвил рукой талию, увлекая за собой в медленный танец под мурлычущую музыку. 
Поворот, шаг, поворот, еще поворот — и последним он уложил меня на стол прямо поверх разбросанных бумаг рядом с бутылкой и бокалом, от которых шел чуть горьковатый карамельный аромат. 
Разврат с привкусом горечи. 
Или сладости. 
Платье распахнулось само, бедра скользнули навстречу его рукам. 
Невыносимо горячий — он трахал меня в такт солнечному ритму далеких стран. 
Скользил ладонями по телу и подавался вперед, попадая куда-то настолько глубоко, что казалось — в душу. 
Шептал бессвязное.
Кончал, запивая последний толчок в мое тело — глотком виски. 
Наклонялся и шептал:
— Люблю. Люблю тебя. Люблю. — И вдруг: — А ты меня нет. 
Глаза вдруг мгновенно стали трезвыми, а взгляд — неуютным. 
— Гер… — я свела колени, а он сделал шаг назад от стола. 
— Скажи это, — потребовал он.
Расстегнутая ширинка, мятая рубашка, взлохмаченные волосы — все это никак не мешало ему сейчас выглядеть властным, злым и холодным. 
Пугающим. 
Требовательным.
— Скажи!
Я лежала на столе, упираясь каблуками в его край, закрыв ладонями лицо, которое почему-то стало очень мокрым. И не могла. 
Эти слова застряли в горле черствыми ржаными крошками. Ни проглотить, ни выплюнуть. 
Мой последний стыд и последняя вина. 
Говорят, что мужчина изменяет только телом.
А женщина — только душой. 
Произнести эти слова означало окончательно рухнуть в пропасть моего греха.