Неверный муж моей подруги, часть 2 (СИ)

Я хмыкнула. Герман мотнул головой, снова морщась, как от сильной боли. 
— А мне теперь верить нельзя, понимаешь? Муж, изменивший однажды, больше доверия не достоин, — голос становится еще холоднее, если только это возможно. И заканчивает он настолько ровно, что и у робота не получилось бы убрать все эмоции из слов: — В былые времена после такого только застрелиться. 
— Не вздумай! — вскрикиваю я, подскакивая так, что лодка снова начинает покачиваться. 
Смотрю в его лицо. Его глаза закрыты и я не знаю, чудятся ли мне влага на его ресницах или это от солнца. 
— Нет, я слишком труслив для этого, — ухмыляется он, открывает черные глаза и нащупывает мою руку. 
— Дурак! — говорю я, быстро наклоняясь и кусая его нижнюю губу. 
В ответ он шлепает меня по заднице. Пока мы возились, сарафан задрался, и ладонь попадает на голую кожу. Звонкий звук шлепка разносится над водой, и Герман тянет меня к себе на дно лодки, где мы сплетаемся ногами и руками и долго-долго целуемся, да так, что с каждым поцелуем все меньше воздуха в наших легких. 
— Если ты меня сейчас трахнешь, мы так и не договорим, — шепчу я, задыхаяясь.
— Трахну и договорим, — обещает он. 
Это самый медленный секс в моей жизни. От каждого движения лодка раскачивается и грозит перевернуться, и Герману приходится действовать крайне осторожно. И как бы мне ни хотелось быстрее или глубже или сильнее, приходится довольствоваться тем, что позволяют нам законы физики. 
От этого удовольствие, к которому я иду так долго и мучительно, растягивается, расплывается ароматной смолой на солнце, и накатывает волнами. Долго-долго-долго, пока Герман держит меня в объятиях. Чтобы я не слишком дергалась.
Его оргазм такой же мучительный, и он не выдерживая, стонет в голос. От этого низкого, продирающего до костей стона, я, кажется, кончают еще раз. 
После мы так и лежим на дне лодки — расстегнутые джинсы, промокшая рубашка, скомканный мятый сарафан, куда-то подевавшиеся трусики — и нам ужасно лень приводить себя в порядок.
Герман перебирает мои волосы длинными пальцами, а я дышу запахом его кожи, нагретой солнцем. 
— Скажи, что жалеешь, — прошу я.
— О чем?.. — лениво интересуется он.
— О том, что десять лет назад ты ушел не со мной. 
— Не жалею.
— Я обижусь… — бормочу я куда-то ему в подмышку. 
Сейчас мне слишком хорошо, чтобы почувствовать даже легкий укол досады, но вот наберусь сил и… 
— Нет, не обидишься, — говорит Герман, нежно проводя пальцами по моей шее, по щеке, по губам. — Если бы я десять лет назад ушел с тобой, у тебя не было бы твоих сыновей, а у меня Маруси. У нас обоих не было бы нашей жизни и опыта. 
— Мммм… — возражаю я, как могу.
— Да нет, ерунду говорю! — обрывает сам себя Герман. — Обошлись бы без опыта. А без детей… 
— Нет, не обошлись бы, — качаю головой. — А можно тогда отмотать на момент рождения близнецов? Вот я их наконец родила — и сразу к тебе!
Меня так увлекает эта жестокая игра, что я даже набираюсь сил, чтобы сесть и поправить лямку сарафана, убрав вывалившуюся грудь — под грустный вздох Германа. 
— Тоже нельзя, — прикидывает он и кривится. — У Маруськи как раз была страшная пневмония, мы ее почти год выхаживали. Я бы не ушел. 
— Выходит, иначе никак. 
— Да и сейчас никак. 
Игра оборачивается жизнью, мы снова попадаем в безвыходный лабиринт, по которому наматываем уже тысячный круг. 
— Тогда нам надо… — начинаю я и осекаюсь. 
Надо, конечно. Только как?
 
— Я не могу с тобой расстаться, — говорит Герман, как всегда, с полуслова понимая, о чем я. — Просто не получается, понимаешь, Лан? Когда я не знаю, что смогу поцеловать тебя вечером, завтра, да хотя бы через неделю — я... Я исчезаю. Меня становится все меньше и меньше. Одна пятая, одна десятая от того человека, каким я был. В принципе, можно жить и так, но… 
— Но?
— Когда от меня остается так мало, пропадает и сила воли, на которой я держусь на расстоянии от тебя. 
— Месяц с лишним продержался, — ровно комментирую я. 
— Я его даже не помню, этот месяц… — говорит Герман сипло и прислоняется лбом к моему лбу. Закрывает глаза. — Так что закончить все можешь только ты. Прости. Я слабак. Слишком сильно тебя люблю. 
— А я… 
…тебя…
Я ведь тоже пыталась. 
  
Тогда. И твой муж
 
Тогда. И твой муж
Я пыталась все закончить. 
Сама, без его помощи. Без истерик, скандалов, без обид на его острые слова, без боли, без гнева. 
Возвращалась как-то в час ночи домой в такси, следила бездумным взглядом за мельканием огней на ночной улице и думала, что как-то незаметно превратилась в ту, которой никогда в жизни не хотела быть. 
Можно подумать, все остальные сотни тысяч любовниц женатых мужчин просто мечтали оказаться в такой ситуации и тщательно планировали свою жизнь так, чтобы она привела к этой цели. 
Я приехала домой в семь вечера, искренне надеясь, что Тина не начнет мне названивать с глупыми вопросами, и я в кои-то веки поиграю с детьми не только в игру: «поцелуй маленького дьявола так, чтобы не разбудить». 
И вот этого, на втором этаже койки — тоже. 
С собой у меня была портативная мороженница вроде тех, что в Турции или Таиланде стоят на улицах, и продавцы развлекают туристов, прямо на их глазах наливая на круглую поверхность сливки в смеси с соком и сворачивая из них замороженные рулончики. 
Я собиралась весь вечер учить Макара и Никиту мороженое, а потом поедать его под новый пиксаровский мультик, который наконец появился на стрим-сервисах. 
Дома никого не оказалось. Позвонив няне, я выяснила, что она все еще выгуливает моих отпрысков в соседнем дворе, но зато у меня есть время спокойно поужинать. 
Наша божественная няня умела готовить даже лучше, чем бабушка Игоря, с которой он сравнивал любые кулинарные шедевры — даже в мишленовских ресторанах. 
Поэтому я с предвкушением вцепилась в крышку сковородки. Там в густом томатном соусе утопали идеальные ежики, топорщась рисовыми иголочками. В соседней кастрюле загадочно поблескивала рубиновая глубина борща, а в воке рядом ждала стеклянная лапша со свининой в ананасах. 
Зоя была настоящей волшебницей, без помощи которой весь наш быт давно бы развалился. 
Но я успела только засунуть в микроволновку миску с ежиками и включить чайник, как телефон запиликал, призывая меня в мессенджер. 
В волонтерском чате трубили общий сбор. В последние месяцы дежурства установились без моего участия — мне было некогда. Зато я переводила намного больше денег, чем раньше, успокаивая себя тем, что корм нужнее лишних рук. Тем более, зимой у нас обычно было поспокойнее. Основная работа начиналась осенью, когда на дачах бросали уже ненужных дворовых собак и гулящих котов. 
«Девчонки, тут квартира начала гореть, пожарные окно разбили, а оттуда как зверье ломанулось! И кошки, и собаки, и даже хомячки, кажется! Срочный сбор, надо отлавливать, откачивать и пристраивать!»