Неверный муж моей подруги, часть 2 (СИ)

Он промолчал, не услышав вопросов, которые так и остались в моей голове.
Зато теперь мне не в чем его обвинить. 
Он мне ничего не обещал.
Только, что найдет, если я пропаду.
Но разве я пропала?..
  
Сейчас. Измена себе
 
Сейчас. Измена себе
Мы с Верой спорим всю ночь, все утро и половину дня и все еще не можем никак сойтись. 
С поезда надо сходить уже через пятнадцать минут, а я все сижу напротив Веры и пытаюсь понять, как так вышло, что она теперь защищает меня — любовницу женатого. А я обвиняю себя без жалости. 
Если бы не проводница, стукнувшая костяшками пальцев в дверь купе, я бы так и пропустила свою остановку. Собираться приходится впопыхах, я быстро кидаю все вещи в сумку, уминаю их, протягиваю руку к томику Джейн Остин… и отдергиваю. 
Там, куда я направляюсь, она будет выглядеть еще более неуместной. 
— Спасибо тебе, — говорю я Вере и обнимаю ее. За окном уже мелькают кирпичные домики, тепловозы на запасных путях, унылые рабочие в жилетках и с ломами в руках. — Спасибо за разговор и за то, что ты… такая. Удачи.
Я оставила ей свой телефон, она же только покачала головой — никаких контактов.
Она так боится, что муж ее найдет, что даже в этом поезде едет за взятку, без билета, заплатив раз в десять дороже. Но рассказывать, почему именно боится, отказывается.
Только качает головой и просит не спрашивать. 
— Помни, — говорит Вера, помогая мне выкатывать чемодан в коридор. — Самая худшая измена — это измена себе. 
— Себе скажи, — бормочу я недовольно. — Ты любишь своего мужа и все равно убегаешь от него. Кто теперь изменяет своей любви?
— Вот и не повторяй моих ошибок. Не предавай любовь. 
— Думать, что любовь — самое главное в жизни, это инфантилизм, — говорю я назидательно и не могу скрыть улыбку, глядя на проводницу, которая слышит наш диалог и выражение лица у нее при этом… 
В общем, не думаю, что она часто возит пассажиров, которые разводят философскую нудятину в этих суровых краях. 
— Что тогда, если не любовь? — спрашивает Вера, хитро улыбаясь. 
— Семья! Вот появятся у тебя дети — поймешь!
Она улыбается еще шире. Конечно, это шутка. Никого еще не спасали от отсутствия смысла жизни дети. И вообще ни от чего не спасали. Родители только тащили их с собой в бездну непонимания. 
На миг меня колет чувством вины. Но я точно знаю, что Анюте с нами будет лучше, чем в этом маленьком городке, где ее ждет в лучшем случае судьба ее матери. А то и что-нибудь похуже. 
— Надеюсь, твоя семья сделает тебя счастливой. Хотя бы в будущем, — сказала Вера. — Потому что пока — нет. Зато любовь делает. 
Нам надо еще договорить, но проводница во весь голос объявляет, что поезд стоит две минуты, и этого времени хватает только на еще одно объятие и на то, чтобы поспешно спустить чемодан на перрон и спрыгнуть следом. 
Я долго машу вслед алым огням последнего вагона и только когда поезд скрывается в надвигающемся из-за ближайшей рощи тумане, наконец иду к площади у вокзала, где дежурят местные таксисты. 
В гостиницу я попадаю ближе к ночи, потому что сначала решаю заехать в опеку. Здесь все по-простому — одноэтажный деревянный дом с трухлявым забором и крашеными в васильковый наличниками, скрипучая калитка, крошечный палисадник, засаженный золотыми шарами рудбекии и очень чистая комната с полосатыми половиками, которую почему-то хочется назвать то горницей, то светлицей. 
Старый компьютер накрыт салфеточкой, а вот на столе, под лампой с зеленым матерчатым абажуром разложены бумажные стопки распечатанных анкет. 
— Анюта здесь, у нас, — говорит мне пухленькая женщина с невероятно синими глазами, кутаясь в шаль из собачьей шерсти. — Но она уже спит. Не надо ее будить, пожалуйста.
 
Голос у нее просящий, как будто это я тут главная, а вовсе не они. 
— Нет, конечно, нет, — поспешно соглашаюсь я. — Я даже не думала, что она с вами, она ведь… 
— Пока в неясном статусе. Суд послезавтра. Приходите. Там сразу и решится. 
От чая отказываюсь, почему-то вдруг забеспокоившись, что мой номер в гостинице могут сдать кому-нибудь еще. Совершенно иррациональный страх — не так много здесь туристов и командировочных, чтобы гостиница была заполнена хотя бы наполовину. Но пока я не прикатываю свой чемодан в номер по выцветшим пыльным коврам в коридоре, гасящим шаги практически до ватной тишины, я не успокаиваюсь. 
Зато едва захожу и запираю за собой дверь, силы разом оставляют меня. 
Сажусь на край кровати, складываю руки на коленях и тупо смотрю в пустоту. 
Где-то на траектории моего взгляда — грязные туфли. С асфальтом тут не очень хорошо, и дороги раскисли еще до наступления осени. Сероватая глина отваливается с подошвы кусками, и я не выдерживаю этого и все-таки встаю, чтобы переодеться и привести их в порядок. 
Такая вот твоя женская и материнская доля — даже погрустить в грязных туфлях не получается, натура требует сначала принять душ, почистить зубы, разобрать чемодан, подготовить платье для суда — и да, вымыть туфли.
И только после этого лечь в кровать, выключить свет и тихонько завыть в пахнущую сеном подушку. Без слез. 
Когда раздается стук в дверь, я пугаюсь, что выла слишком громко и сейчас меня будут отчитывать за шум соседи или администрация отеля. 
Встаю, накидываю халат и даже трачу несколько секунд перед зеркалом, чтобы убедиться, что выгляжу прилично. Мало ли, вдруг приемным родителям не полагается рыдать в подушку. А сплетни в таких местах разносятся быстро. 
Надеваю маску холодной стервы, распахиваю дверь… 
И маска осыпается с меня ледяной крошкой. 
В голове пустота. В голове звон. 
В груди горячее страшное счастье. 
Когда Герман делает шаг, оказываясь вплотную ко мне, потому что я приросла к месту и не в состоянии сдвинуться, я только всхлипываю и обвиваю руками его шею. 
  
Тогда. Мой. Мой. Мой
 
Тогда. Мой. Мой. Мой
И что теперь? 
А теперь все снова изменилось. Больше не бывало дней, в которые Герман не написал бы мне, не позвонил, не заехал, не попросил заехать меня. Он будто разрешил себе больше не скрывать своих чувств, и я из ледяного океана его равнодушных приказов попала прямиком в тропическое море его заботы. 
Он заезжал за мной, чтобы отвезти поужинать в какой-нибудь новый ресторан. 
Он встречал меня в дверях офиса и сразу обнимал, не успев даже закрыть дверь. А его губы касались моей кожи благоговейно и нежно. 
Он раздевал меня легкими касаниями между жаркими поцелуями, так что я не успевала очнуться, как уже была совершенно обнажена и сидела у него на коленях, пока он разговаривал по телефону, спешно завершая срочные дела. 
Или на столе прямо рядом с ноутбуком и, пока одной рукой он набирал срочное письмо, другая скользила по моим бедрам, иногда раздвигая их, и жаркий черный взгляд, брошенный на одно мгновение, словно окунал меня в кипяток. 
А потом он подхватывал меня на руки и уносил на тот диван, что помнил о нас слишком многое — и страсть, и жесть, и слезы, и признания. А теперь он запоминал пронзительную нежность, тяжесть наших тел, будоражащий шепот, от которого мне сносило крышу.