Неверный муж моей подруги, часть 2 (СИ)

Но Вере и того мало. 
Из следующей сумки она достает завернутый в пергамент щедрый кусок копченого мяса, облепленный со всех сторон печеным чесноком. Оно немного влажное, распадающееся на волокна под ножом и пахнет еще более умопомрачительно, чем хлеб. 
Желтый сыр я встречаю стоически, а вот свежие хрустящие огурцы с запахом летнего утра в деревне меня просто добивают. 
Я вскакиваю и дергаю дверь — рискну еще раз с вагоном-рестораном, попробую их несъедобный гуляш. Но Вера трогает меня за локоть и, когда я поворачиваюсь, протягивает гигантский бутерброд — с хлебом, мясом, сыром, чесноком, огурчиком. 
И стрелкой лука сверху. 
Удар под дых. 
— Это мне?.. — спрашиваю растерянно, с трудом сглатывая слюну.
— Кому ж еще? — смеется Вера. — А ты куда собралась? Руки мыть? На вот тебе влажные салфетки, тут в туалете ничего не вымоешь, только запачкаешь. 
Я падаю обратно на свое место и больше не в силах выносить искушение, без всякой рефлексии вгрызаюсь в бутерброд. Боже, это — блаженство! Это самая вкусная вещь в мире! Я никогда в жизни не ела ничего более прекрасного! 
Но выразить свою благодарность и восхищение получается только стонами. 
Вера только улыбается. 
— Пить не будем, — рассудительно говорит она. — Мы ж не мужики. Зато у меня есть земляничный компот!
Она разливает по чашкам розовый компот с ярким, сладко-кислым запахом земляничной поляны. И поезд, который уже много часов вез меня по пепельным равнинам царства Аида, вдруг превращается в караван радости, где мы празднуем жизнь — вопреки унынию и смерти. 
Даже свет грязных ламп под потолком становится ярче, а за окном будто бы выглядывает сквозь прорехи туч солнце. 
За прекрасным бутербродом следует пирог с рыбой, за ним — крошечные пирожки с малиной и сливовым вареньем, за ними — хрустящее печенье, как раз под чай, который приносит проводница. 
Сытость растекается теплом внутри. Становится настолько легче жить, что я задумываюсь — неужели все это время причиной моих страданий был обычный голод?
Но нет, конечно, нет. Просто некоторая еда ценна не только калориями, но и чем-то еще, самым важным. 
И никакая Вера не хабалка и не наглая. Раздражение тает без следа, я даже не замечаю, в какой момент. Она не просто веселая, легкая и очень запасливая женщина. Теперь, когда предубеждение не застилает мне взгляд, я понимаю, что она еще и очень умная женщина. 
И совершенно права насчет Джейн Остин, которая совсем не годится для поезда. Надо было Маринину купить. 
— Полегче? — спрашивает Вера. 
— Да, — признаюсь я. 
— Ну и хорошо, — вздыхает она. — А то ты прям как призрак выглядела. Зовут-то как?
— Светлана, — почему-то говорю ей полное имя.
— Ну что, Свет, от кого бежишь?
Я жмурюсь и мотаю головой, утыкаясь взглядом в размытый пейзаж за окном, словно пытаясь сбежать из купе, где мгновенно становится напряженно. 
Не хочу ничего рассказывать. 
Страшно.
— Да брось, — говорит Вера. — Я совершенно чужой человек, никому не расскажу твои секреты. А если расскажу — им будет все равно. Слышала про эффект попутчика? Поделись — станет легче на душе. 
— Не станет, — вздыхаю я. — Не тот случай. 
А потом… рассказываю. 
Честно, не пытаясь приукрасить свою роль. 
Не выставляю Полину злобной мегерой, лишившей мужика постельных радостей, из-за чего он и побежал налево. 
Не выставляю Игоря абьюзером, который мечтает видеть меня босой, беременной и на кухне. 
Не выставляю себя тоскующей по настоящим чувствам жертвой жестокого мира. 
Честно рассказываю, как добивалась Германа, бегая за ним. 
 
Как была согласна на унизительный трах в его кабинете и была счастлива даже от такой подачки. 
И как забыла о собственных детях, увлеченная им — тоже рассказываю. 
Честно так честно. 
Не забываю и о том, как однажды прорвало и Германа. В тот день, что оставил мне шрам на ладони. 
И как из стыдного офисного адюльтера наша связь вдруг стала стихией, от которой невозможно скрыться. 
Обрываю себя на этом моменте. 
Не думаю, что Вере интересны мои рассуждения о настоящей любви. 
— Осуждаешь? — спрашиваю я ее. 
Она сидит, опустив глаза и вертит в руках яблоко. Алое, наливное, пахнущее на все купе волшебными садами Авалона. 
Какие у этой женщины еще могут быть яблоки? Уверена, у нее в огороде, сразу за шпалерами со сладким горохом прячется и фиговое дерево с плодами познания добра и зла. 
— Нет, зачем? — пожимает она плечами. — Даже если бы я хотела, осудить тебя сильнее, чем ты сама — невозможно. 
— Тогда почему у тебя такое лицо? 
Я готова к тому, что она не ответит. 
Но, видимо, эффект попутчика действует не только на меня. 
— Знаешь, что я делаю в этом поезде? — спрашивает Вера. 
— Что?
— Убегаю. На другой конец страны. Новая работа, новый дом, новая жизнь. 
— От чего?
— От кого, Светлан, от кого… От мужа, который мне изменил.
Что-то взрывается за глазами с ослепительной вспышкой — и забывшая меня за несколько последних месяцев мигрень заходит, распахивая дверь с ноги. 
— Прости… — бормочу я и сжимаю пальцами виски, этим отчаянным жестом безуспешно пытаясь загнать все беды мира обратно в ящик Пандоры. Начиная с мигрени и заканчивая всеми изменами в мире.
— Ты-то чего прощения просишь? Не с тобой же изменил, — усмехается Вера, и я вижу, какие у нее усталые глаза, когда она перестает улыбаться.
Я качаю головой, утыкаясь лбом в ладони. 
Запах свежего, маринованного чеснока и мяса становится нестерпимо сильным.
До тошноты. 
  
Сейчас. Почему вы не развелись?
 
Сейчас. Почему вы не развелись?
Я дышу. 
С трудом, но дышу. 
С помощью проводницы мы кое-как открываем окно, чтобы я могла вдохнуть пахнущий креозотом и соснами свежий воздух. Бледно-зеленый цвет моего лица постепенно сменяется розовым — об этом сообщает Вера. Проводница приносит еще крепкого чая с сахаром, но меня тошнит от любых запахов и вкусов кроме вот этого — заоконного. Если бы я выбирала Герману новые духи, я бы нашла такие, где сочетается этот тревожный запах рельсов, проложенных сквозь безлюдные просторы, и ветер свободы, напоенный ароматами дикого леса.
Мигрень сверлит дырку в черепе — насквозь. Перед глазами мелькают звезды и закручиваются спиралью, всасываясь в черную дыру. 
Взгляд у Веры слегка виноватый, и от этого мне становится еще хуже. 
Забавно — я и не замечала, что последние полгода была счастлива не только потому, что украла чужого мужа, но и от того, что моя старая подружка-мигрень забыла ко мне дорогу. 
От этого слезы подступают к глазам. 
Внутри живота сворачивается горячий комочек обиды. Словно Герман лишил меня не только себя, но и меня самой. Здоровой. 
Это совпадение, конечно. 
Надеюсь, что совпадение.