Неверный муж моей подруги, часть 2 (СИ)

Самое обидное, что он почти успел вернуться в заданные законом рамки — когда мы промахнули пост дорожной полиции, караулящую на обочине, и вслед нам крякнул сигнал. Герман и не подумал прижаться к обочине — и вслед нам сорвалась машина с мигалкой и бубнящим что-то мегафоном. 
— Что ж, никакого «пользоваться случаем», — хмыкнула я. 
Герман оглянулся, оскалился и выдал длинную матерную фразу такой закрученности, что я только головой покачала. Впервые услышала от него такие выражения. 
— Ну уж нет, — сжал он зубы и… вдавил педаль газа. 
— Что ты делаешь?! — ахнула я. 
— Я хочу тебя и никто мне не помешает!
«Лексус» зарычал, ускоряясь, а снова меня вдавило в кресло.
  
Тогда. А я?
 
Тогда. А я?
Полиция очень старалась, но отрыв неизбежно увеличивался, а я любовалась азартом на лице Германа и его горящими глазами.
Хоть и была в ужасе от перспектив. 
— Что ты собираешься дальше делать? — поинтересовалась я. — Уходить огородами и отстреливаться?
— Как ты догадалась?
Герман несколько раз обернулся, не доверяя зеркалам, чтобы убедиться, что мы уверенно оторвались от погони. 
— Думаешь, они это так оставят?
— Ни в коем случае! — усмехнулся он. — Объявят какой-нибудь план-перехват. 
— И что ты будешь… — начала я, но он обжег меня черным взглядом, и я заткнулась. 
Свернув на ближайшую проселочную дорогу, Герман проехал по крупному гравию пару километров, вытряхнув из меня всю душу — и резко дернул руль, загоняя машину в густые заросли на обочине. Она тут же провалилась колесами в рыхлую землю и опасно качнулась, готовясь сползти по склону крутого оврага в шумную речку, бурлящую внизу. 
— Вылезай, быстро! — скомандовал он, вытаскивая из бардачка документы и выпрыгивая на землю сам. Подхватил пиджак, телефон, забрал из багажника объемные пакеты… 
И бросил свой любимый «лексус» прямо так, с распахнутыми дверями и наполовину уже сползший в овраг.
— Идем, — он мотнул головой и подал мне руку, помогая выбраться на твердую землю. 
И повел меня неизвестно куда вдоль просеки с гудящими над ней высоковольтными линиями — по пути Герман достал телефон, набрал какой-то номер и, когда ему ответили, сказал со всей возможной строгостью в голосе:
— Добрый день. Хочу заявить об угоне машины.
— Что-о-о-о-о-о?! — охренела я. 
Он прижал палец к губам, призывая молчать. И пока он рассказывал подробности — какая машина, где последний раз ее видел — мне оставалось только давиться хохотом и ужасом вперемешку, закрывая ладонями рот, чтобы не выдать себя ни звуком. 
Тропинка вильнула в сторону от просеки, мы последовали за ней — и вскоре вышли на маленькую площадь с автобусной остановкой, крошечным магазином и стоянкой, на которой скучал ржавый «москвич» без колес и относительно бодрая «тойота», возле которой курил мужик в клетчатой кепке. 
На заднем стекле «тойоты» был прилеплен листок из тетради в клетку — на нем ручкой старательно и жирно было написано «такси». 
Герман оставил меня стоять в сторонке, а сам быстро о чем-то переговорил с мужиком и махнул, чтобы я залезала в машину. Я пока решила ни о чем не спрашивать. 
Везут — и пусть везут. 
По ухабистой дороге, вдоль нарезанных традиционными кусками по шесть соток дачных участков. 
По главной улице деревни с деревянными домами. 
По гравийке вдоль реки между высокими заборами и дощатыми сараями. 
Высадили нас относительно далеко от человеческого жилья, но все же на облагороженном берегу — было видно деревянную пристань, у которой бултыхались, стукаясь друг о друга бортами, парочка катеров. Герман рассчитался наличкой и подхватил пакеты. 
 
— А теперь что? — не выдержала я. 
— А теперь мы устроим пикник… — сказал он, задумчиво оглядывая окрестности. — Вон там!
«Вон там» оказалось пологим холмом, усыпанным голубыми цветами. С него открывался великолепный вид на реку, достойный пятизвездочной гостиницы, а от солнца нас укрывали кружевные тени двух берез. Герман со сноровкой, никак не выдающей в нем владельца банка, разложил скатерть и принялся выгружать остальные припасы из пакетов. 
Я порывалась помочь, но он только кивал:
— Сходи во-о-о-он туда, набери букет ромашек. 
или
— Молодец, а теперь налей воды в вазочку и поставь их туда.
или
— Добавь в букет каких-нибудь травинок, как-то он бледно смотрится.
И пока я занималась этой ромашковой икебаной, сам ловко протер салфетками два бокала, куда налил прозрачной минералки и кинул парочку уже очищенных от кожицы виноградинок. Нанизал на деревянные шпажки кусочки экзотических фруктов, которые привез уже порезанными и запакованными в пластик. Вывалил в мисочки оливки и фаршированные сыром мини-перцы. Художественно разложил трюфельные конфеты и круглые зефирки, украсив их ягодами. 
Когда я закончила с вазочкой, выдал мне антисептик и салфетки — протереть руки. 
Он подумал буквально обо всем!
— А как же секс? — спросила я, устроившись рядом и склонив голову ему на плечо, глядя, как он ловко собирает сэндвичи. — Ты ведь так лихо уходил от погони ради того, чтобы трахнуть меня, разве нет?
— Вот развратная женщина! — он щелкнул пальцем мне по носу и сощурился. — О чем-нибудь другом можешь думать?
— Ах ты… 
Его телефон зазвонил, и он дернул плечом:
— Достань из кармана, не хочу руки пачкать. 
Я выудила мобильник из его брюк и взглянула на экран:
— Полиция. Гер, ты…
— Ну и брось куда-нибудь в сторонку, — мотнул головой он. — Ты больше с тунцом любишь или с индейкой?
Мы ели сэндвичи, сидя на холмике плечом к плечу и щурясь на солнце. 
Я вытянула еще бледные после зимы ноги — не успела никуда слетать в теплые края. Пусть загорают. 
Ошеломительно пахло летними травами и рекой, бесились в ближайших кустах какие-то пичуги, пересвистываясь на все голоса. У них-то точно секс был. 
Герман накрыл мою ладонь, сплел наши пальцы и дальше мы как-то умудрялись пить из бокалов и подхватывать фруктовые шашлычки, не разъединяя рук. 
Я сняла верхний кусок хлеба с сэндвича с индейкой, насовала туда кусочков ананаса, добавила сыра и, неловко, держа его одной рукой, попыталась откусить. 
Но Герман успел первым и отцапал чуть ли не треть моего бутерброда!
— Эй! — возмутилась я. 
— А вкусно вышло! — удивился он. — Это доля ангела. Знаешь, так называют испарившийся из бочек во время выдержки коньяк и испарившийся кусок еды, который забрал тот, кто ее готовил. 
— Доля дьявола в нашем случае, — проворчала я, поспешно вгрызаясь в свой улучшенный сэндвич, пока он не решил, что доля дьявола должна быть больше. 
— Какой же я дьявол? — поднял брови Герман. 
Я молча кивнула на телефон, на экране которого вновь светился номер полиции. 
— Я добропорядочный гражданин! — заявил он гордо, подхватывая со скатерти шпажку с нанизанными виноградинками и снимая их одну за другой белоснежными зубами. — Заявил о правонарушении! А все остальное — моя личная жизнь и никого не касается.