Золотые земли. Его забрал лес

Доктор предупредил меня перед ужином, чтобы я не заговаривал с графом первым, не спорил с ним и во всём соглашался. Не то чтобы я собирался вступать в конфронтацию с хозяином, который проявил такое гостеприимство по отношению к незнакомому человеку, но это всё же показалось странным и заранее насторожило, даже настроило против.
Граф произвёл неизгладимое впечатление с первого взгляда. Он вошёл в столовую, когда все уже сидели (и опоздал к ужину на полчаса, но без него никто не посмел притронуться к еде. Впервые вижу, чтобы хозяин заставлял своих гостей ждать, да ещё и дал чёткое указание без него не начинать). Со мной он даже не поздоровался (а доктор велел мне не заговаривать первым).
Широким, чеканным шагом, который наводит на мысли о службе в армии, граф прошёл к своему месту, молча, не глядя ни на кого из нас, сел за стол и махнул слуге, чтобы тот положил ему первое блюдо. Всё это время мы, остальные собравшиеся, стояли, точно солдаты на смотре у генерала, вытянувшись по струнке.
И только когда граф прожевал первый кусочек и отпил вина из поданного бокала, он вспомнил о нас и сухо кивнул.
Настасья Васильевна, сидевшая напротив графа, первой опустилась, за ней робко присели мы. Я пребывал в таком удивлении, что, прежде чем сесть, долго крутил головой, наблюдая за остальными.
Это был самый странный ужин в моей жизни. Отец вдруг показался самым радушным и общительным человеком в мире, потому что в отличие от графа он хотя бы умел притворяться приветливым хозяином и добрым семьянином. Что-что, а произвести хорошее впечатление Анджей Белорецкий умеет. Это для домашних он самодур, тиран и деспот, а для соседей и тем более столичных гостей чудеснейший, душевнейший человек. Холера, я начал раздражаться от одной только мысли о нём.
Вернусь к описанию ужина.
Граф заметил меня только после третьей смены блюд.
– Вы, значит, тот самый студент? – спросил он без всякого приветствия.
Я представился на ратиславский манер (уточняю, потому что после граф весьма странно отреагировал на моё имя).
Разговор постепенно ожил, в основном благодаря Настасье Васильевне.
Ох, если бы я мог словами описать, какая она, но это, кажется, не смогут передать ни перо, ни бумага.
– Вы же, Мишель, студент Императорского университета в Новом Белграде? – уточнила она. Чёрно-синие, как сливы, глаза сверкали.
– Да, – сказал я. И, собственно, это всё, что я мог при ней произнести поначалу. Я почти не говорил, кивал больше. К счастью, все списали это на усталость.
– И вы приехали к нам в Великолесье, чтобы записывать поверья бедных кметов?
Настасья Васильевна повторяла уже известную ей историю, чтобы хоть как-то поддержать неловкую беседу с графом. Как же это благородно с её стороны.
– Да.
Александр Николаевич налил мне какой-то чудеснейшей, но очень крепкой наливки, от которой я долго не мог дышать, зато сразу согрелся и стал болтливее.
Граф закончил с блюдом, тоже выпил настойки и резко переменился в поведении, на губах его заиграла лёгкая благодушная улыбка, и даже тон изменился на великодушно-ободряющий.
– Настасья, душенька, ну зачем пытаешь мальчика? Видишь, он совсем измучился в дороге.
– Нет-нет, – замотал я головой. – Я… всё…
Мне было очень стыдно пить наливку этого человека, греться у его камина, укутанному в его же плед и пряча ноги в его же тапочках, и так бессовестно засматриваться на его же жену. Но видит Создатель, от неё невозможно оторвать глаз. И если пару минут назад я буквально ненавидел графа, так сильно он напомнил мне отца, то он, точно назло, чтобы мне стало ещё совестливее, совершенно переменился, велел сесть поближе, налил ещё настойки и стал предлагать то мидии, то пироги, то салаты и всё это сам, без помощи слуг класть на мою тарелку.
– Вы, студенты, вечно голодные. Настасья Васильевна сказала, у вас потерялись вещи в пути? Я одолжу свою обувь на время и велю сделать новую пару по вашему размеру. Нет-нет, это подарок, прошу, не спорьте. Вы мой гость.
Как мог человек, показавшийся столь неприятным высокомерным деспотом, вдруг превратиться в столь доброжелательного и щедрого друга? Совершенно не понимаю поведение графа.
 
Помня наставление доктора и опасаясь, что граф снова станет прежним, я старался не заговаривать с ним сам, а только отвечать. Кажется, он действительно похож на моего отца тем, что остаётся добрым, только пока всё идёт так, как он желает.
Закончился ужин, и мы перебрались в гобеленную гостиную. Граф вместе с доктором сел играть в карты, Клара взялась за рукоделие и с нескрываемым любопытством слушала меня. А Настасья Васильевна вернулась к разговору о фольклоре.
– Я вам, Михаил Андреевич, могу тоже разные истории рассказать. Только все они… невесёлые. Жуткие, я бы даже сказала, – улыбалась она так коварно, что никак нельзя было не соблазниться.
Пожалуй, именно так улыбалась Аберу-Окиа, когда совратила Создателя и обманом родила от него всех бесов и чародеев.
– Я не из трусливых, – отважно ответил я, хотя только полчаса назад не мог двух слов связать в её присутствии.
Правда, это всё же не от трусости, а от моей закрытости. Женщин, подобных Настасье Васильевне, можно порой встретить в высшем обществе. Роковые красавицы, кокетки настолько искусные, что мужчины из-за них даже стреляются. В Настасье Васильевне кокетства, что бывает у светских дам, совсем нет. Оно в ней иное, какое-то первородное, дикое, всепоглощающее. Она будто и не пытается играть со мной. Если бы я мог объяснить это словами, но, когда дело касается её, во мне вдруг просыпается редкое косноязычие.
Даже слова на литторском она не вставляет. А столичные модницы так любят ввернуть к месту и не к месту иностранные словечки. Каюсь, сам этим грешу, но чаще на бумаге.
– Значит, страшных сказок вы не боитесь? – допытывалась с улыбкой графиня.
– Не боюсь. Более того, однажды стал героем одной такой страшной сказки. Собственно, поэтому и начал изучать фольклор. Хочу понять, чему именно я стал свидетелем.
У камина было жарко, и дрова трещали, убаюкивая, но я вдруг услышал вой ветра и гул мороза, что стучался в окно моей спаленки. Там, у Бездонного озера.
И стоило мне сказать: «Я вырос вэ Вильчьем логу, Волчьем логе по-вашему. Это древний замок у Бездонного озера», как господица Клара выпустила из рук шитьё и ахнула, закрыв рот ладошками. Она, верно, слышала о Вольчьем логе. Дурная слава о нём долетела даже до глухой провинции на другом конце империи.
– И вы видели ведьму-волчицу? – спросила она.
– О, вы знаете о нашей ведьме, – обрадовался я, хотя от одного упоминания о ней у меня по всему телу побежали мурашки.
– Я читала о ней в библиотеке графа! – воскликнула Клара. Нитки с иголками были позабыты. – Так она и вправду существует?
Медленно я обвёл глазами всех в гостиной. Граф, оторвавшись от карт, наблюдал с лёгкой усмешкой, забавляясь восторгом девушки. Доктор курил, мало обращая внимания на нашу беседу. Настасья Васильевна сидела, спокойно сложив руки на коленях, и пристально смотрела на меня. Мне стало так жарко, что я предпочёл перевести взгляд на Клару.
– В наших краях многие кметы верят в ведьму-волчицу, а я…
– Вы учёный человек, понимаю, – кивнул граф. – Смотрите на это с научной точки зрения? Как на пережитки архаичных времён.
Мне было крайне неловко. Лицо загорелось, на лбу выступила испарина, хотя ноги всё ещё оставались ледяными.
– На самом деле, – робко проговорил я, – я тоже верю в ведьму-волчицу. Я встречал её лично.
Изумление на лицах моих собеседников было неподдельным. У всех – разное, но у всех изумление. И Клара, окончательно сбросив маску строгости, нетерпеливо воскликнула:
– Расскажите! Расскажите нам!
И я рассказал, как одиннадцать лет назад встретил ведьму-волчицу у Бездонного озера.
Как ни странно, но в своём дневнике я ни разу не упоминал о тех событиях, хотя что, как не они, перевернуло всю мою жизнь и побудило к научным изысканиям?