Усадьба с приданым (СИ)

– Ирка!
– Нет, ну должна же я видеть этот армагедец своими глазами! – возмутилась рыжая, выпархивая из машины. – К тому же ты сказала, у вас тут настоящая жизнь. А у нас там скука смертная, повеситься тянет. Так что, давай, Мельге, шевели целлюлитом! Сначала показывай, а потом рассказывай.
– Чего тебе показывать?
– Начнём с ватерклозета. Писать хочу, аж с самой Костромы. Или у вас тут туалет типа сортир на одно очко?
– Я тебя убью, – пообещала Маша мрачно, наступая на ногу Добренко, явно намылившемуся прокомментировать услышанное. – Но если ты закроешь рот и притворишься вменяемой, то шанс выжить есть, – закончила поспешно, заметив Аллу, неуверенно притормозившую у забора. – Добрый вечер! – почти проорала Мария Архиповна совсем уж ненужное, старательно улыбаясь.
– Так вроде виделись уже, Машенька, – растерянно пробормотала учительница, сминая на груди ситцевые розы. – Я чего хотела-то? У нас там чаёк как раз поспел, а после таких нервов ничего лучше чаю нет. Только, смотрю, подружка к вам приехала, неудобно получилось. А, может, вы все к нам? У меня ещё пирог мясной с обеда остался. Я Тёмку в подпол за вареньем отправлю. Знаете, какое варенье? Царское! Крыжовинки, а внутри каждой вишенка и кусочек грецкого ореха. Оно так и называется…
– Спасибо, Алла, – улыбаясь так, что скулы заныли, перебила Маша всполошившуюся учительницу. – Мы как раз только что поужинали …
– Вы, может, и поужинали, а я вот хочу царского варенья, мясного пирога и чаю, – подала голос задушевная подружка, напрочь отказавшаяся притворяться вменяемой.
– Ну конечно, мы с радостью, – пролепетала Алла, переводя взгляд с машиной перекошенной физиономии на сияющий иркин лик.
Нет, всё-таки правы предки, ой как правы: избави нас бог от друзей, а от врагов мы сами избавимся!
***
Удивительно, но чаепитие прошло почти нормально. Насколько, конечно, само понятие нормы применимо ко всяким там Иркам и дрессировщикам в отставке. Саша старательно изображал собой свинопаса: чай хлебал из блюдечка, шумно на него дуя, варенье ел столовой ложкой, подставляя под неё ладонь ковшиком, чтоб на скатерть не накапало. Жаль, кускового сахару Алла подать не догадалась, а то бы Добренко наверняка и его в дело бы пустил, вприкуску.
Правда, все его ухищрения пропали втуне – Ирка на местных Робин Гудов никакого внимания не обращала, занята была, охмуряла ни в чём не повинного Артёма, который попеременно бледнел, зеленел, краснел и был красноречив, как попугай.
– Жарко, правда? – ворковала городская фифа, продуманно расстегивая пиджачок и демонстрируя всем желающим клочок интимного кружева.
– Жарко, – согласно блеял будущий краевед.
– Но в городе жарче, – глубокомысленно дула губки соблазнительница.
– Конечно! – горячо поддерживал её Тёма. – Намного.
– Тут прохладнее.
– И не сравнить!
– А на реке, наверное, ветерок…
– Там всегда свежо.
– Вот бы искупаться.
– Обязательно стоит искупаться! Отличная идея!
– Да я купальник не захватила.
Тут-то студент и впал в ступор, открыл рот, как карась, закрыл, похлопал длиннющими ресницами. Ирка коварно улыбнулась, ну а Маша, наконец, изловчилась и пнула подружку под коленку. Та невинно приподняла брови, мол: «Что?»
– Обалдела? – прошипела Мельге гадючьим шепотом, благо Тёма как раз вылил на себя чай, к счастью успевший остыть. – Он тебя лет на десять младше! А то и на все пятнадцать.
– На семь, – невозмутимо поправила Ирка. – И чего такого? Ему уже не шестнадцать и не восемнадцать, даже двадцать один уже исполнился. На аморалке меня не поймаешь, даже не пытайся.
– Всё равно это как-то…
– Ханжа. А мне вот нравятся такие молоденькие, стильненькие, ухоженные. Пока из них всякие Павлы не вырастают, надо пользовать, – посоветовала растлительница и снова перевела огонь на краеведа. – Нет, честное слово, если не искупаюсь, то просто умру. Пожалуй, рискну обойтись без купальника, да и темнеет уже. Артемий, вы меня посторожите?
– Чтоб не украли? – встряла Мария.
– Отдзынь, зануда, – дружелюбной коброй улыбнулась подруга. – Арте-емий, ну пожа-алуйста!
 
– Меня Артём зовут, вообще-то, – пробормотал студент, послушно вставая и снося локтём блюдо с остатками пирога.
– Та-акой мужчина и Артём? Ни за что не поверю! Вы Артемий и точка.
– Скорее уж Артемон, – чуть слышно буркнул Саша.
Пришлось Марии и его пинать. Правда, ойкнула почему-то Алла. Видимо, машин огонь, в отличие от иркиного, бил не так прицельно.
В конце концов, когда уже по-настоящему стемнело, всё-таки собрались: Ирка с полностью деморализованным краеведом на речку, Алла спать, а Мельге тоже спать, но в дом к Добренко. О том, что её собственная, в смысле, как раз иркина дачка ныне для ночевки непригодна, она подруге коварно сообщать не стала: сама напросилась, пусть сама и выпутывается.
Тем более, ни малейших сомнений, чтоэтане только выпутается, но и сумеет с комфортом устроиться, не было.
Добирались они до сашиного дома на удивление долго, потому как вечер вместе с относительной темнотой – в деревне, кажется, каждое окно светилось – расщедрился просто на какую-то поцелуйную манию, вынуждавшую буквально под каждой берёзой с липой останавливаться и оставаться там, пока дыхание не сбивалось окончательно. Ну а потом короткая перебежка до очередной липы – или берёзы? – а там снова здорово!
Короче говоря, в том, что именно сегоднявсёслучится, Мария сомневалась даже меньше, чем в иркином приспособленческом таланте.
Правда, примерно на середине дороги Мельге вспомнила: бельишко на ней не очень, да ещё целый день ношенное, и душ бы неплохо принять, а, может, даже и духами побрызгаться – ну так, для окончательного осознания собственной неотразимости. Вот только и духи, и бельё остались в чемодане, благородно проигнорированном погромщиком, а чемодан на старой даче.
В общем, пришлось возвращаться, потом уговаривать Сашу, чтобы он её не ждал, заверять: она только на минуточку заскочит и сама придёт, но, понятное дело, не говорить, зачем ей на самом деле домой понадобилось.
Кажется, Добренко остался в полной уверенности, что у Маши прихватило живот. Кошмар какой-то!
Мария уже привычно сбросила кроссовки на крыльце, стянув их пальцами ног за задники, мухой взлетела по лестнице, щёлкнула выключателем – впустую. Ещё разок переключила клавишу, только с тем же результатом, света не было. Мария Архиповна выглянула в окошко – за сиренью, ёлками и соснами Мухлово сияло, как новогодняя игрушка, даже тени от деревьев лежали так, что казались снежными сугробами. И от этого почему-то стало жутко. Дача, совсем недавно казавшаяся совершенно своей, родной, вдруг стиснула темноту стенами склепа. Через дверь с лестницы пахнуло затхлой сыростью.
– Ну-ну, без истерик! – прикрикнула на себя Маша шёпотом, растирая плечи, мигом покрывшиеся крупными, со спичечную головку, мурашками. – Давно ли ты, мать, темноты бояться стала?
– А я тебе говорил: отдай по-хорошему, – отозвался снизу, с первого этажа, знакомый замогильный голос. – Всё равно ведь не твоё. А чужое брать не хорошо, не хорошо…
Ступенька лестницы испуганно скрипнула. Кто-то – вполне материальный, реальный, вовсе не галлюцинация, не мираж и не телефонный голос – медленно шёл к ней, к Марии. Что-то глухо стукнуло, будто деревом о дерево. Маша была уверена, что это топор ударил обухом по балясине, почти как в фильме «Сияние». Ещё немного, всего лишь пара-другая ударов колотящегося в панике сердца – и тяжёлое лезвие врубиться в дверь, выламывая из неё длинные щепки. Потом появится мерзкая перекошенная рожа: «А вот и Джонни!»
А у неё опять даже ножа нет. И дверь не закрыта, незачем её рубить. Да на ней даже защёлки не было.
– Мария Архиповна, ты спускайся, что ли? – голос стал совсем уж потусторонним, пришёптывающим. – А то ведь если я поднимусь, больнее будет.
Лестница снова скрипнула, будто подтверждая – это все-таки не плод внезапно случившегося бреда, а самая настоящая правда.