Усадьба с приданым (СИ)

– Грустно это всё, – вздохнула Мельге.
– Почему грустно-то? Только так и нужно. Он же на самом деле не тигрицу любил, а жену свою. Всю жизнь и любил.
– Да ты романтик, оказывается. А говорил, не по твоей части.
– А это тут при чём? – Кажется, Саша всерьёз разозлился. Он даже голоса не повысил, но глаза странно потемнели. – Просто так надо, чтоб всю жизнь с одним человеком, а по другому-то зачем? Смысл какой? Жрать, срать и… воздух портить? Как у прадеда было, я не знаю, только что рассказывали. Но деда с бабкой видел, и отца с матерью. Всякое бывало, конечно, но они всё равно вот так, – Добренко сцепил пальцы в замок и продемонстрировал Маше. Для наглядности, наверное. – Друг за друга и за меня с сестрой. У них получилось. И так правильно.
– У них получилось, а вот у нас нет, – вздохнула Мария о своём.
– Ну я-то дурак был, – дрессировщик яростно поскрёб под банданой. – Поторопился. Стоило б ждать, а мне ж всё поскорее нужно.
– Чего ждать?
– Да тебя, – досадливо поморщился Саша.
И, правда, чего тут непонятного? Всё же просто на самом деле.
***
Всё случилось.
Главное было сказано и услышано. Она смотрела на него и понимала…
Ничего она не понимала, кроме того, что вот сейчас, всего через мгновение, через один удар сердца, он её поцелует и теперь всё будет по-настоящему, как нужно, как положено со времён сотворения мира или чуть позже, как и должно случаться между мужчиной и женщиной, единственными на земле, потому что в эту конкретную секунду и в этом конкретной жизни кроме них не существовало никого.
Он смотрел на неё и она слышала не призыв, не приказ, но что-то, чему противиться просто невозможно, да и желания не возникает. Нет, не так! И мысль не появляется этому не подчиниться, потому как на самом деле всё действительно просто, проще не бывает: вот Он, вот Она, а по-другому разве можно? С тех пор, как он камнем мамонтов гонял, а она в пещере уют наводила, только так и бывает.
Ветер шумел тревожно, будто протестовал, гнул ивы у берега, морщил воду, задирал угол пледа. Где-то тоскливо проскрипела чайка и затихла. Мир выцвел, посерел.
И всё случилось.
Ну, почти.
Маша ничего толком сообразить не успела. Просто её сильно толкнуло шерстистое и мокрое, завалив на бок. Что-то лязгнуло, клацнуло и рявкнуло, будто громыхнуло по грозовому:
– Арей, твою мать!
Мария приподнялась на локте, пытаясь пальцами содрать с лица липнущие прядки: ветер, оказывается, успел разгуляться не на шутку, вместе с волосами лез в глаза и рот, швырял в лицо пригоршни мелкого колкого мусора. Снова громыхнуло, и у горизонта фосфором высветлилась зарница. Кажется, это всё-таки не Добренко играл в Зевса-громовержца, а просто гроза началась.
– А ну иди сюда, ты… – и дальше матом, матом, трёхэтажным, семиэтажным и вовсе немыслимыми конструкциями.
Нет, всё-таки дрессировщик тоже орал. Оказывается, он и это умел.
Ну а пёс, которому предназначались все изыски отечественной словесности, неторопливо дотрусил до берега, аккуратно положил у лап спёртый бутерброд и уставился на людей, наклонив лобастую башку к плечу, мол: «Чего? По какому случаю переполох-то?».
Смотрелся зверь убойно, ну точь-в-точь выбравшийся из могилы мертвец: от носа до кончика некогда пушистого хвоста вымазанный почему-то мокрой землей, шерсть слиплась сосульками, морда довольная. Зомби, наверное, тоже выглядят довольными, когда на свет божий выбираются. Кому охота лежать в темноте да тесноте?
– Опять вольер разрыл, ты, … … … вонючий? – бушевал Добренко. – А ну иди сюда, … … собачья!
Никуда идти Арей явно не собирался. Ну или, по крайней мере, подчиняться хозяину в его ближайшие жизненные планы не входило. Внимательно выслушав красочные эпитеты, изрыгаемые дрессировщиком, пёс одним махом заглотал сандвич, презрительно сплюнул салатный лист и с места сиганул в воду.
– Ку-уда?! – раненым тираннозавров взревел Саша.
И вот тут Маша по-настоящему перепугалась, правда, сама не поняла чего, но разбираться времени не было. С воплем: «Ареюшка, не надо!» – Мария Архиповна вломилась в речку, подняв фонтаны брызг.
 
– Манька, тебя-то куда несёт? – ударило гневное в спину.
Вредный же пёс на отчаянный стон Мельге даже не обернулся, плыл себе и плыл, только уши топориком торчали.
Вода, почему-то чёрная и плотная, как дёготь или давешний кофе циркачей, подалась неохотно, будто не желая пускать Машу в глубину. И не сделав толком даже гребка, Мария осознала: плыть она просто не может. Забыла, как это делается, не помнит! Ни головой, ни руками-ногами, мгновенно ставшими тяжёлыми, как бетон. Она забилась, пытаясь выдраться из дёгтя и…
Бока обхватило стальными клешнями, Марию Архиповну дёрнуло вверх, как марионетку, очень светлые, очень злые глаза оказались совсем рядом – она едва носом их не клюнула.
– Манька, не дури, – сердито сказали в самое ухо, – тут мелко.
– Мелко, да? – несчастной овечкой проблеяла госпожа Мельге, ни черта не соображая.
– Мелко, – подтвердил Добренко, так и державший её за бока, будто плюшевого мишку. Подумал и добавил. – По пояс.
– Кому?
– Тебе, – Саша пожал плечами.
– А тебе?
– А мне по… Чуть ниже.
– Логично, – согласилась Маша. – А где Арей?
– Вокруг нас нарезает, с-скотина, – с чувством ответил дрессировщик.
Как он увидел, что там пёс делает, Мария понятия не имела, потому что смотрел-то Добренко совершенно точно на Мельге и взгляда не отводил, буравил зрачками. Кажется, вот именно про это в книжках для восторженных барышень писалось: «Его глаза были словно два пистолетных дула». Впрочем, может, там что-то другое имелось в виду, но вот Маше сейчас точно было не слишком комфортно, даже озноб по спине продрал коготками.
– Он, значит, нарезает, а ты меня обнимаешь? – хихикнула Мария в духе всё тех же барышень – от недавнего дикого испуга, неуверенности с общей потерянностью и сказанула-то, и хихикнула.
– Ну да, – смертельно серьёзно ответил Саша.
– Не правильно вы это делаете, господин Добренко, – Маша, очень ясно осознавая, что порет откровенную чушь, никак остановиться не могла. – Книжек, что ли, не читали? «Он страстно прижал её к своей широкой груди и нежно обнял могучими руками!»
– Всю.
– Что «всю».
– Обнял всю, – с той же серьёзностью пояснил дрессировщик. – Мань, почему ты такая дурында, а?
Госпожа Мельге уж совсем было собралась разобъяснить ему своё отношение и к «дурындам», и к «Маням», и не к умеющим толком обниматься. Даже, отстраняясь, упёрлась ладонями в его грудь, не слишком широкую, но очень твёрдую, но тут на самом деле случилось всё и разом.
Во-первых, Саша её всё-таки поцеловал и это было… Нет, не волшебно, вовсе не феерично и колени у Марии не подогнулись. Всего лишь, как надо, именно так, что прекращать хотелось меньше всего, потому что очень-очень вкусно, а по-другому и не скажешь.
Ну а во-вторых, хлынул ливень: стеной, барабаня по затылку крепкими пальцами. Вода мгновенно залила и лицо, и глаза с носом, а дышалось-то и так нелегко. Но они почему-то так и стояли по пояс в речке, не додумавшись даже на берег выбраться, не говоря уж о чём-то более разумном. Маша всё пыталась ухватиться за Добренко, но на нём даже майки не было, пальцы скользили по мокрой коже, ну а где находились сашины руки, Мария понятия не имела. Просто стало очень жарко, и даже ливень уже кипятком казался. А они всё целовались, как ненормальные.
Хотя, почему «как»? Вот в голосе Марии Архиповны совершенно точно снова что-то поехало, только теперь в другую сторону.
– Пойдём, – откуда-то из дождевой темени выдохнул Саша.
– Куда? – преступным хриплым шёпотом уточнила Мария.
– Ко мне. Куда ещё-то?
И действительно, что она вечно глупости спрашивает? Очевидные же вещи, на самом деле, Арею и тому ясные.
***
То, что вечером было яснее ясного, с утра выглядело уже не таким понятным, скорее даже мутным.