Агитбригада (СИ)

— Что опять не так? — пожал плечами я.
— Нужно принять участие от бригады, — вздохнул Виктор и с надеждой посмотрел на меня.
— Так принимайте, — не понял сперва я.
— Так некому, — нахмурился Виктор, — как-то так получилось, что в бригаде подобрались все самые неартистичные. Петь у нас никто не может, танцевать — тоже. Мы первые в работе среди бригад, а из-за этой самодеятельности постоянно в конец вылетаем.
— Так ты же говорил. что из-за меня вы последние, — не удержался, чтобы не поддеть его я.
— Из-за тебя в том числе, — не моргнув глазом, выкрутился Виктор и добавил, — Так что в этот раз вся надежа на тебя, Капустин.
— Почему это на меня? — меня уже этот разговор начинал подбешивать.
— Всё просто, ты был в агитбригаде, тебе даже положительную характеристику дали, — парировал мне Виктор, — все равно от них что-то научился. Так что исполнишь номер, и мы должны если не победить, то хотя бы быть в середине.
— Так я сейчас хотел опять на агитбригаду вернуться, — сказал я.
— Ну и возвращайся, — поморщился Виктор, — я узнавал, они завтра или послезавтра стартуют по деревням, а через полторы недели обратно вернутся. Так что ты вполне успеешь. И заодно с ними разучишь номер.
— Думаешь, меня заведующий отпустит? — намекнул на возможные препятствия я.
— Я с ним поговорю, — твёрдо заверил меня Виктор, — Отпустит.
— Тогда ладно, — согласился я и вышел из читального зала, пока не припахали меня ещё и стенгазету рисовать.
В коридоре я воровато оглянулся и вытащил дощечку Еноха из-за большой статуи какого-то греческого мыслителя. Я не боялся, что доску там обнаружат: судя по слою пыли и паутине, генеральную уборку здесь проводили явно нечасто.
Затем я торопливо прошел по коридору и свернул в боковой коридорчик. В нём ничего не было, единственная дверь вела в чулан, где хранились вёдра и огнетушители. Почему они не висели на щите, а были сложены в чулане, я не знаю. Да мне и безразлично это.
Осторожно проникнув в каморку и стараясь не греметь рухлядью, я окликнул Еноха. Через мгновение пространство замерцало и призрак-скелетон появился передо мной.
И был он страшно сердитым:
— Опять ты бросил меня! — возмутился он. — Почти на полдня!
— Ты мог смотреть, что делают в читальном зале и библиотеке, — ответил я.
— Почему ты не взял мня с собой? — продолжил гневно обличать меня Енох. — Думаешь, мне интересно весь день подглядывать, как детишки читают книги и рисуют стенгазету?
— Но это всё же лучше, чем сидеть в темном доме, — поддел его я.
— Ты должен был взять меня с собой! — заверещал Енох, пропустив мимо ушей мою подколку.
— Не кричи, — потёр виски я, — и хорошо, что не взял.
— Ты эгоист, Генка, — упрекнул меня Енох.
— Между прочим там, в доме, я встретил призрака, — сказал я.
— Рассказывай! — потребовал Енох.
— Призрак называл меня «сынок», — сказал я. — велел ехать в столицу, искать ключ.
— Ну так поехали! — обрадовался Енох, он так загорелся, что на слово «сынок» даже не обратил внимания.
— Нет, не сейчас, — покачал головой я, — мне нужно в Ольховку, ты же знаешь.
— Генка, но это же глупо! — запричитал Енох, — там может и не быть уже этого священника, он может и не знать или забыть латынь, или не захотеть тебе помогать. Ты только время зря потратишь. А в столице в любом случае учитель латыни есть. Там же все эти институты, курсы и прочее. Так что давай в столицу!
— Там у меня может не быть времени, — сказал я, — у меня нет знакомых учителей латыни, а искать там среди многотысячного населения — жизни не хватит.
— Да что там искать, — хохотнул с моей недалёкости Енох, — сходишь в главную библиотеку, спросишь, потом в музей естествознания, и напоследок в медицинскую академию, ну а если там не найдешь, в чем я сильно сомневаюсь, то сходишь в сельскохозяйственную.
— Нет, Енох, у меня уже почти всё решено, — упрямо покачал головой я, — через день-два мы едем с агитбригадой по сёлам. Виктор обещал заведующего упросить, затем я возвращаюсь, сдаю экзамены, получу аттестат на руки, и вот только потом я поеду в столицу.
 
— Ну так сколько это пройдёт времени, — жалобно произнес Енох, — ужас. Если б ты знал, как я этого ждал!
— Ты ждал сто лет, если не больше, ну так ещё пару дней подождёшь, — поставил точку над «i» в беседе я и тут Енох сказал:
— Генка! Сюда идут!
И исчез.
Не успел я выйти из чулана (не хватало, чтобы меня здесь засекли), как дверь раскрылась и на меня уставился долговязый пацан, лет шестнадцати, с большим кадыком и оттопыренными ушами.
— Капустин! — развязно сказал он, — а тебя Чуня ищет.
— И что?
— Бегом руки в ноги и дуй к нему!
— С какого перепугу?
— Ты глухой? Тебя Чуня ищет!
— Знаешь, что? Иди ты в жопу со своим Чуней! — вызверился я, — так ему и передай. И ещё передай. Если он ко мне опять придёт со своей челядью впятером драться, я его ночью задушу. Ты понял?
— Понял, — буркнул пацан и торопливо ретировался.
А я пошел искать дежурного учителя. Вдруг действительно не послезавтра, а завтра мы уедем по сёлам, то нужно подготовиться: попросить записку, чтобы в библиотеке мне выдали комплекты учебников за седьмой и восьмой классы.
В трудовой школе имени 5-го Декабря обучение было обязательное восьмилетнее. Но для особо прилежных к знаниям воспитанников открыли еще девятый и десятый классы. Там, правда, училось по трое-четверо человек, но они потом планировали сразу поступать в институты. Ради них всё равно держали учителей — школа боролась за показатели. Так что у меня есть два варианта — восьмилетку закончить или десятилетку.
Буду думать, время ещё есть.
После того, как я получил увесистую стопку книг в библиотеке и ещё раз заверил Виктора, что обязательно разучу такой номер, что всем понравится, я отнёс учебники в спальню и решил сходить к кладовщику, попросить зимнюю обувь, штаны и куртку. Воспитанникам выдавать будут позже, но ведь я еду по деревням и сёлам, а там намного холоднее, чем в городе.
Кладовые находились в отдельном здании, до которого бежать надо было через весь двор, минуя мастерские. У меня сегодня был официальный выходной, так что я мог спокойно заниматься своими делами.
Добежав до столярного, я замедлил шаг — мне нравилось вдыхать запахи древесины, особенно хвойные. Втянув ароматный воздух, я подобрал с земли стружку явно от сосны и, нюхая её продолжил идти к кладовым.
Из глубины сарая, где работал Михалыч, оболгавший меня мастер, доносились какие-то странные звуки.
Не выдержав любопытства, я заглянул внутрь. Михалыч сидел на тюфяке прямо на полу, держась руками за голову, раскачивался туда-сюда и монотонно выл на одной ноте.
Я не выдержал:
— Что случилось, Савелий Михайлович?
— Генка? — Михалыч поднял на меня красные воспаленные глаза.
— Может, к Никифоровне сбегать? — предположил я, глядя на состояние мастера.
— Я не пью больше, — хрипло молвил Михалыч, — Никогда! Навеки!
— А чего так? — удивился я.
— Да черти ко мне являться уже начали, — пожаловался мастер, — то птица нападет, то крыса на задних лапках танцует, кривляется с меня. Допился.
Мне стало жаль его. Надо будет сказать Еноху, пусть прекращает пугать его. Хватит.
— А ты, Генка, за станок расплатился? — вдруг задал вопрос Михалыч.
— А зачем вы на меня его повесили, Савелий Михалыч, — спросил я, — вы же знаете, что я его не ломал.
— Ты — воспитанник, с тебя тридцать процентов возместит государство, а если бы с меня — то полностью, да еще и в двойном размере.
— И поэтому вы спихнули на меня?
— Но ведь ловко я придумал? — хохотнул Михалыч и я решил не запрещать Еноху пугать его крысами и мышами.
Горбатого, как говорится, могила исправит.
Утром следующего дня я проснулся еще до утренней пробудки, прихватил собранные еще с вечера вещи, упакованные опять все в ту же наволочку, и отправился к заведующему. Нужно было получить направление в агитбригаду. Затем я успел ещё позавтракать и до города меня подкинул наш фельдшер, который ехал в город за лекарствами.