Запретные навсегда (ЛП)
Однако, если я не попытаюсь, это продлится недолго.
Чего ты хочешь? Я ругаю себя, у меня перехватывает дыхание. Ты хочешь умереть или ты хочешь жить? Ты собираешься сделать то, что от тебя требуется, или ты собираешься сдаться и надеяться, что есть загробная жизнь, и что Макс добрался туда?
Я не знаю, чему я верю, но у меня нет никаких надежд снова увидеть Макса… во всяком случае, не так, как мне бы хотелось. У меня нет никакого желания целомудренно вращаться вокруг друг друга до конца вечности. Я готова поспорить, что никогда не слышала о версии рая, где есть секс, особенно вне брака. Может быть, у супружеских пар и есть особое место, но это были бы не мы с Максом.
Мое сердце сжимается в груди, мысли стремительно скачут в истерике. Я не хочу жить без Макса, но с вынесением мне смертного приговора я не уверена, что готова и к этому. Я не знаю, как могло бы выглядеть мое будущее после этого, но я знаю, что не хочу того, что ждет меня на другом конце этого рейса сегодня вечером.
Раздается стук в дверь, охранник, стучит, и молодой человек снова входит с одеждой в руках. Он кладет ее на кровать.
— Тут есть кое-что удобное для твоего полета, — говорит он. — И чистое, гм… нижнее белье.
При этих словах он краснеет, и я хватаюсь за возможность, прежде чем успеваю отговорить себя от этого.
— Спасибо, — тихо говорю я, придвигаясь к нему чуть ближе. — Это было мило с твоей стороны. Как…как тебя зовут?
Он мгновенно отступает, и я следую за ним, давая ему немного пространства, но изо всех сил стараясь оставаться рядом и соблазнительной.
— Я Саша.
— Я знаю. — Он прочищает горло. — Я…
— Я подумала, может быть… — Я вздергиваю подбородок, глядя в его темные глаза, надеясь, что, что бы он ни увидел в моих, ему это понравится.
Это не работает. Его лицо мгновенно каменеет, и я вижу, как напрягается его поза, когда он выпрямляется во весь рост, быстро отступая к двери.
— Это не сработает, — твердо говорит он, берясь за ручку. — Я здесь просто для того, чтобы делать свою работу. Мне жаль тебя, но ни один человек с хоть одной клеточкой мозга не посмеет перечить дону Кашиани.
Он начинает открывать дверь, но затем останавливается, оглядываясь на меня.
— Я не рекомендую пробовать это ни на ком другом, — тихо добавляет он. — Они примут твое предложение, но ты все равно окажешься в том самолете. С таким же успехом ты могла бы сохранить то, что у тебя осталось. Эдо ясно дал понять, что никто из них не должен приставать к тебе.
Затем охранник выскальзывает, и мое сердце падает к ногам, моя последняя надежда исчезает. Я не осознавала, как сильно цеплялась за это, пока оно не исчезло, и я опустилась на край кровати, мой мир сузился до тикающих минут между этим моментом и тем, когда я сяду в самолет до Москвы.
***
На меня снова надевают наручники, прежде чем отвести к машине. Одежду мне выдали удобную, черные джоггеры для бега трусцой, лишь немного великоватые для меня, и свободную футболку, но это был не тот охранник, который приходил надевать на меня наручники, и мои запястья стянуты слишком туго. Я уже чувствую, как мои пальцы теряют кровообращение, когда меня запихивают на заднее сиденье машины, как будто меня арестовывают, но это намного хуже.
Я не вижу ни Эдо, ни Артуро. В сгущающейся темноте нет ничего, кроме черной машины и одетых в черное охранников, в облачной ночи почти не видно даже звезд. Я чувствую, как вокруг меня сгущается тьма, которая становится еще более пугающей, когда я думаю о своей неминуемой кончине. Мне приходится заставлять себя делать длинные, медленные вдохи, чтобы не поддаться панике, когда машина трогается с места по подъездной дорожке, удаляясь от поместья.
Прислонив голову к стеклу, я пытаюсь вызвать воспоминания о Максе, все, что угодно, лишь бы успокоиться. Я пытаюсь представить, что бы он сделал в этой ситуации, когда нет возможности убежать, нет возможности дать отпор. Я думаю, что он был бы сильным, что он не стал бы просить, умолять или показывать страх, и я решаю попытаться сделать то же самое. Когда я встречусь со своим отцом, я не хочу, чтобы это было со слезами и мольбами. Я хочу показать ему, что он волнует меня так же мало, как и я его, и это включает в себя все, что он планирует сделать со мной.
Мир погружен в тишину, когда я иду по взлетно-посадочной полосе к ожидающему самолету. Это грузовой самолет, а не пассажирский, и чувство паники пронзает меня изнутри, когда я возвращаюсь к воспоминаниям о моем полете сюда, в Штаты, чуть больше года назад, в таком же самолете, полном испуганных, накачанных наркотиками женщин. Теперь я возвращаюсь в Россию в таком же состоянии, в каком покинула ее.
У меня есть некоторая надежда, что они, возможно, не накачают меня наркотиками, если я не буду сопротивляться, во всяком случае, я вижу, что бороться бессмысленно, но и эта надежда быстро растрачивается. Как только меня сажают в самолет, усаживают в кресло и пристегивают, один из охранников достает шприц, я задерживаю дыхание, и это все, что я могу сделать, чтобы не отпрянуть.
Не двигайся, твердо говорю я себе. Не вздрагивай, не показывай страха.
Игла вонзается мне в шею, и я стискиваю зубы. По крайней мере, я не почувствую, как мои руки немеют от наручников, это последнее, что я думаю, прежде чем провалиться в забытье.
***
Мир все еще туманен, когда я начинаю приходить в сознание, на полпути по взлетно-посадочной полосе, когда меня тащат из самолета в другую машину, ожидающую меня. Мужчины, держащие меня, похоже, не понимают, что я просыпаюсь, поэтому они продолжают тащить меня, а я остаюсь безвольной. Если честно, я бы предпочла, чтобы они не знали. Я не хочу ни очередной дозы наркотика, ни какого-либо внимания, которое может возникнуть, если они узнают, что я не сплю.
Еще даже не рассвело, небо все еще усыпано звездами, и здесь прохладнее. Воздух проникает сквозь мою тонкую футболку, вызывая мурашки на коже, и я подавляю дрожь, которая могла бы меня выдать. Это срабатывает, потому что меня швыряют на заднее сиденье ожидающей машины, как багаж, дверца захлопывается за мной, пока я лежу на боку, все еще полностью приходя в сознание.
Я снова здесь. Вернулась в Россию, в Москву. Дом — кажется неправильным словом для обозначения места, которое никогда не было для меня домом, даже если технически это было место, где я выросла. За те годы, что я жила здесь, у меня было по меньшей мере дюжина домов, а может, и больше. Ни один из них никогда не вызывал у меня того чувства, которое я испытывала, когда жила с Виктором, Катериной и детьми.
У меня болит в груди при мысли о них, при внезапном осознании того, что я никогда их больше не увижу. Каким-то образом, в шоке от всего случившегося и печали по Максу, я умудрилась не думать об этом. И все же, это все, что я могу сделать, чтобы подавить подступающие рыдания, когда я понимаю, что день, когда я уехала с Максом, будет последним, когда я видела Катерину, Анику, Елену и малышей.
Катерине придется выбирать: однажды рассказать им правду или позволить им поверить, что я бросила их, что я просто никогда больше не возвращалась и не связывалась с ними, что я забыла о них. Я любила их, как своих собственных, говорила им это снова и снова, и мне интересно, поверили бы они этому или провели остаток своего детства, гадая, что же на самом деле произошло со мной. Аника, особенно, понимала кое-что из того, что произошло в доме ужасов Алексея, поняла бы она, что что-то не так? Они все узнают, что и Макс тоже пропал. Интересно, узнает ли Виктор правду? Интересно, узнает ли он правду обо мне, или поищет немного, ничего не найдет и откажется от этого как от безнадежного дела. Это не значит, что я на самом деле была частью его семьи. В конце концов, независимо от того, насколько близкой я себя чувствовала к ним, я была няней. Он не мог подставить свою шею, чтобы спасти меня, не подвергая опасности свою настоящую семью, и он также не сделает этого, чтобы узнать, что со мной случилось, я уверена. Он осторожно проверит это, сделает предположения и закроет дело.