Чёрные лебеди (СИ)

— Здесь всё останется так, как было четверть века назад.
Монах не перечил. Подойдя вплотную к трону, заметил:
— Хор в нём вряд ли смотрелся подобающе истинному королю. — Затем обернулся к королеве: — Как считает ваше величество, в каком месте Сухоморья должен находиться объединённый трон?
— Разве место имеет значение? Важны крепкие стены и меткие лучники возле бойниц.
— Не скажи́те. Место имеет большое значение. И если оно освящено… — он указал на величественные тёмные своды, — как может место, где пролилась королевская кровь быть святым? Под этим Змеиным Богом ни один из правителей не умер собственной смертью. Место…
— Это мой дом! — перебила королева.
— Так я и думал, — кивнул старик, опуская глаза. Сложив руки в молитвенном жесте, продолжил: — Полагаю, завтра ваша голодная армия-победительница не двинется на Север. Она вернется в Оман, а вы в священную Отаку для торжественного принятия золотого жезла объеденительницы Сухоморья.
Гера стремительно развернулась.
— Не стоит, ваше величество, — поднял руку Иеорим, — гнев плохой советчик. В сложившейся ситуации предлагаю единственно верный шаг. Часть армии останется здесь нести слово божие. Оставшегося продовольствия им хватит до начала осени, до нового урожая. Надеюсь волею Господней, когда-нибудь мы донесём слово веры и до подножия Гелей, и даже на восток, до Красного Города, к диким племенам гуров. Но это будет позднее. Сейчас Единому нужен не лес для кораблей, и не железо для мечей, а молитвенные дома во всех провинциях этой многострадальной страны, от больших городов до самых малых её селений.
Иеорим выпрямился, поднял голову и уже не казался сгорбленным стариком. Его руки более не дрожали, а голос, как и тогда, после военного совета, стал твёрдым и жёстким.
— Так же считаю, да услышит меня Единый, что ритуал посвящения вам лучше принять в истинно святом месте. И не вижу более подходящего, чем пещеры пустыни Джабах, откуда и пошла наша вера, единоверная в Единого. Хотя, учитывая то, что это ваш дом, — он снова глянул в пылающие на солнце глаза Змея, зловеще нависшего над троном, словно защищая его, — есть способ провести ритуал здесь, в этих неосвящённых, лишённых благодати стенах. Вы спросили: «Разве место имеет какое-либо значение?» Думаю, вы правы, не место определяет святость его, а наличие святынь. Божьей милостью, в сиим доме, таковые есть.
Ссохшимся морщинистым перстом старик указал на свои ступни:
— Эти сандалии покрыты пылью священных Джабахских пещер. Они ступали по святым местам и единственное, что свято в этом кровавом месте — они. Завтра при посвящении вы, моя королева, прилюдно, перед своей армией, изголодавшейся, но не потерявшей веру в Создателя, перед выжившими, перед памятью умерших, и перед самим Единым… Вы, ваше величество, преклоните колени перед истинной верой, и трижды поцелуете эти сандалии, дабы навеки стать наместницей от Бога.
— Домэник! Оберин! Сюда! — Рука королевы легла на эфес.
В зал во главе с генералом Оберином вбежали офицеры.
— Ваше величество…
— Взять его! — крикнула взбешённая королева.
Оберин не шелохнулся. Побледневшие офицеры за его спиной застыли окаменев.
— Моя королева, мы не можем лишиться поддержки Господа. Без неё мы покойники.
— Покойниками станете, если ослушаетесь!
Монах без страха смотрел в её горящие гневом тёмно-синие как грозовое весеннее небо глаза. Спокойный и твердый, источающий абсолютную уверенность тон его голоса нисколько не изменился:
— Госпожа, благо, вера сильна в сих доблестных офицерах. Молитва помогла им выжить до сего дня, она же поможет невредимыми вернуться домой. Север им не нужен. Туда направляется Жнец. Вы же госпожа… Гера, разучились внимать гласу божьему, и это прискорбно для всех нас.
Он повернулся к офицерам и распростёр над головой худые руки. Ветхие рукава поползли к тощим плечам:
— Господь оберегает нас от смерти телесной, дает пищу и кров, ведет по пути. И мы благодарны ему за сие! В его власти растопить снега, дабы не умереть нам от жажды. Он может возложить к ногам нашим плоть животных, дабы мы не голодали. Но просит от нас малого — лишь веры. Чтобы наша голодная армия не осталась навечно в этих чёрных болотах, в силах Господа перенести сюда корабли с набитыми трюмами, полные еды и питья из родной Отаки, через Сухое море, мимо порогов Каменных Слёз. Он может пронести их по небу над дикими Оманскими степями и топкими болотами Гессера. Но лишь в том случае, если та, которая привела нас сюда, попросит его об этом. Вместо этого наделенная божьей властью королева не уподобилась склонить колени пред Всевышним, потому сие и не случилось. И всё же наш Бог велик и не покинет нас. Потому и послал нам благую весть во спасение. Монтий Оманский готов привезти сюда, в голодную столицу, предусмотрительно ранее вывезенные им из Омана и сохранённые на другом берегу реки, солонину и вино, сухофрукты и вяленое мясо, пшеницу и бобы, мёд и эль. Он не держит зла на доблестных отакийских воинов, и готов поделиться с ними последним. Но просит лишь смиренности этой женщины. Герания не примет гордячку, а чего не приемлет народ, того не приемлет Всевышний.
 
— Генерал Оберин! — голос королевы был не менее твёрд, нежели глас монаха. — Будучи капитаном гвардейцев, вы с одиннадцати лет учили меня фехтованию. Вместе с вами, граф Дор, я посещала лекции Эсикора. Вы, достопочтенный герцог Гарсион, выкупив меня у пиратов, заменили моему дяде Лигорду родного брата — моего отца, погибшего от рук предателей и заговорщиков. Неужели ныне предателями и заговорщиками стали вы сами?
— Мы не предаём вас, — герцог Гарсион склонил в поклоне благородную голову, и длинные седые локоны ниспали на сверкающий позолотой прекрасной работы латный воротник. — Сейчас наши действия направлены исключительно во благо вам и армии. Вы правы, все мы помним то прекрасное время, когда мудрое правление вашего дядюшки, нашего достойнейшего короля Лигорда Отакийского принесло Отаке благодать. И помним, что при нём армия не гнила в болотах, не кормила гнусов и комаров, не голодала и не исполняла необдуманных приказов. И главное, все мы помним предсказания Эсикора. Поверьте, я и здесь присутствующие, желаем только добра.
— Добра? — презрительно переспросила королева, и её серые глаза налились свинцом.
— Исключительно добра, и бога в душе. Единого, который выведет нас праведной дорогой. Вы лишь немого свернули с верного пути. Оступились. Святой Иеорим посоветовал нам, пока не поздно, помочь вам. И ещё, он рассказал нам… о Приходе Зверя. — Герцог поднял глаза и протянул руку, облачённую в инкрустированную дорогими камнями латную перчатку. — Прошу вас, отдайте меч.
Неподвижно стоящую королеву обступили офицеры. Пряча глаза, денщик Домэник, отстегнул от её пояса ножны с мечом и передал герцогу.
— Побудьте пока под присмотром, — продолжил Гарсион. — Как и ранее, вы ни в чём не будете нуждаться. По крайней мере, у вас будет всё, что можно позволить в походе. И… надеюсь, вы скоро вернётесь к нам.
— Мудрейший герцог прав, — согласился Иеорим. — В непрестанной молитве и смиренном покаянии дочь Тихвальда Кровавого, Гера Конкор, наконец, вернётся к вере и обретет спокойствие, такое необходимое ей сейчас.
Королева молчала. Она всё поняла. Лишь спросила монаха:
— Что будет с Брустом?
— Вера без короны так же слаба, как и корона без веры. Принц прелестный мальчик, и безропотно чтит заветы Джабахских пещер. У монахов нет семьи, и мои дети — все верующие, идущие за мной. Но не скрою, я хотел бы видеть Бруста своим внуком. Он без сомнения ближе к Единому, потому вы передадите корону ему. На время, либо… как выйдет. Иначе… вы мать, и надеюсь, не желаете беды сыну? Солдаты примут ваш выбор. — Он махнул иссохшей ладонью в сторону дверей: — Теперь ступайте с миром.
— Будьте вы прокляты, — тихо прошипела Гера, и пробившийся сквозь витраж яркий солнечный луч, отразился в кровавых глазах Змеиного Бога и бесследно растворился в её рыжих непокорных волосах.