Чёрные лебеди (СИ)
— Пять пятерок, — уверенно сказал Уги.
Толстяк жестом показал «пас».
Мышиный Глаз фыркнул и неизвестно зачем переспросил:
— Пять?
— Да, ровно пять, — ответил Уги и по-дурацки улыбнулся.
— Значит, теперь я должен назвать шесть одинаковых, — Мышиный Глаз почесал подбородок.
— И не пятёрок, — продолжал улыбаться мечник.
— А может мне не поверить тебе? Когда ты в последний раз говорил правду?
— Не припомню, давно это было. Если и было когда-нибудь.
— Тогда я — «пас». Всяко бывает.
Наступила очередь Красноголового. Сидящие переглянулись.
— Эй, не вздумайте переговариваться на вашем!
— Спокойно, — сказал островитянин, — я тебе не верить.
— Стало быть, вскрываемся.
Неизвестно почему, но Уги вдруг стало спокойно. Он мысленно попрощался с оманской лавкой, с миловидной пышногрудой женушкой, какой непременно обзавелся бы для ведения хозяйства, с четырьмя детишками-погодками, с беспечной жизнью, с двуручным мечом и с хромовыми сапогами, к которым уже успел привыкнуть.
Островитянин открыл свои кости. Их у него было, как и положено пять, и лишь одна смотрела на всех пятью черными зрачками.
«Это я», — подумал Уги, взял кость с пятеркой и водрузил ее в центр стола.
Затем свою чашку поднял толстяк. К удивлению присутствующих среди его костей гордо торчали целых две пятерки.
«Это выжившие сержант и повар», — мечник их также положил в центр.
Островитянин изобразил изумление. Настала очередь Мышиного Глаза.
— Все равно пяти не будет, — зло процедил тот, открывая кости. Одна из них показывала пять.
«Немой как всегда вовремя», — выдохнул Уги.
Он поднял свою чашку последним. Шум стих, и присутствующие с интересом уставились на две кости мечника — одна показывала сиротскую двойку, другая победную единицу-джокер.
«Джокер-Микка. Теперь все в сборе», — Уги закрыл глаза и снова увидел собственную харчевню с дородной женушкой, со стайкой детей-погодков и долговязым поваром на кухне.
— Не радуйся слишком. Удача — девка ненадежная, — прошипел Мышиный Глаз, поднимаясь из-за стола.
— Как знать, — пожал плечами Уги, собирая выигрыш. — Что ж, пора спать. Завтра меня в Омане ждет новая жизнь.
Шагая под шум волн к палатке, где спали его товарищи, он не верил своей удаче. За месячное жалование в два томанера и полсотни медяков он рисковал жизнью целых два года, а тут такое везение. Сто три серебряных монеты приятно позвякивали в поясной сумке, и вместе с ними там лежало его будущее. Всю дорогу от шатра он улыбался, словно деревенский юродивый, не в силах убрать с лица эту глупую и одновременно такую счастливую улыбку.
На шум шагов позади не успел обернуться. Сильнейший удар молотом в затылок мгновенно свалил с ног, лишив сознания.
Луна еще не взошла, и в кромешной тьме маячили лишь два размытых силуэта. Тот, что пониже опустился над упавшим и обшарил карманы его кожаных штанов. Не найдя ничего, принялся за пояс, и нащупав в сумке увесистую горсть серебра, удовлетворенно выдохнул:
— Как ты говорил: «всяко бывает», вроде так? Воистину, деревенские парни годны лишь для тяжкого труда.
То был голос Мышиного Глаза. Обернувшись к верзиле с молотом, он что-то приказал на островском. Тот, молча, кивнул и, крепко обхватив бездыханное тело, перекинул его через плечо. Мышиный Глаз подобрал фламберг.
— На галерах не пригодится. Надеюсь, за такого молодого и крепкого хорошо заплатят. Если не умрёт до рассвета. Всяко бывает.
* * *Когда он пришел в себя, первое что увидел — густой утренний туман. Ноздри обожгла необычная смесь запахов соленого моря, недавно просмоленной древесины, чеснока из ближайшей таверны и гниющих водорослей, вросших в причальную стенку. Свист и гомон слился воедино и превратился в шум волн и рев толпы на многолюдной пристани. Новая торговая галера покидала Оманский порт.
Он очнулся на палубе, прикованный цепью к длинной двухметровой банке среди пятерых обожженных морским солнцем высохших человеческих тел. Перед ним — огромное тяжелое весло, и беспощадное солнце — над головой.
— Не спать, канальи! — услышал он рев надсмотрщика и визгливый свист кнута.
Бой барабана на корме задал гребцам ритм, и весло тяжело подалось вперед. Яростный скрежет зубов, хриплый стон уключин холодили кровь. Рядом с Уги обнаженный, весь в татуировках длиннокосый кочевник затянул мрачную, полную боли и отчаяния песню. Сливаясь с криками чаек, она полетела над палубой, и сто закованных в железо гребцов протяжно подхватили её.
Глава 1.5
Превратности выбора
Поутру Микку Гаори разбудил барабанный бой. Он потянул занемевшую шею и огляделся. В палатке кроме громко сопящего в углу Дрюдора было пусто. Встав с укрытого волчьими шкурами низкого деревянного лежака, он надел сапоги и вышел в утренний туман.
Массивное островское судно, врезавшись высоким изогнутым носом в песок, величественно возвышалось над берегом, а вокруг, заглушая шум прибоя, осиным роем гудела людская толпа.
Войдя по голенища в воду, парень плеснул в лицо, и кожу обжёг утренний холод. Постояв ещё немного, прогоняя остатки сна и жадно вдыхая бодрящую свежесть, он не спеша вернулся к палатке.
Сидящий у входа Долговязый с наслаждением запихивал в рот большой кусок вяленой рыбы.
— Утро доброе, — поздоровался Микка.
— Угу, — промычал кашевар.
— Пора уходить.
Он не собирался злоупотреблять противоестественным и настораживающим гостеприимством людей, с которыми уже полтора года воевал его король. И уж тем паче не хотел связываться ни с человеком, именующим себя Мышиный Глаз, ни с кем-либо ещё из свиты наместника Монтия. Поскорей бы отправиться в Оман на поиски кузины.
— Где твой приятель? — спросил жующего кашевара.
Тот пожал плечами. С набитым ртом он не то чтобы не мог говорить, едва дышал.
— Надо найти, — сказал Микка, и не дожидаясь возражений принялся снаряжать Черного.
Долговязый поперхнулся и чуть не выплюнул пережеванную рыбу. Где теперь искать этого селюка? Не лучше ли спросить отакийца-полукровку, с кем тот ушёл вчера вечером? Спрятав под рубаху остатки рыбы, кашевар вытер жирные руки о подол, и нехотя побрёл вдоль берега в поисках либо самого мечника, либо на худой конец таинственного человека по прозвищу Мышиный Глаз.
Вглядываясь в суетящихся людей, он видел лишь их широкополые шляпы, выгоревшие на солнце цветастые халаты и бритые потные затылки. Коренастой большерукой фигуры мечника среди них не было. Собравшись позвать по имени и уже подставив ко рту сложенные рупором ладони, он в последний момент не решился.
Не замечая геранийца, островитяне занимались погрузочно-разгрузочной рутиной. С палубы на берег выкатывали громоздкие бочки с соленой рыбой, вытаскивали ящики с провизией, меха с пресной водой. Обратно же грузили тяжелые сундуки, увесистые туго набитые холщовые баулы. Перекрикивания грузчиков сливались с размеренным плеском. На песке дымились костры. От коралловых наростов очищали днище, чтобы затем просмолить. Тут же варили еду. Пахло рыбной похлебкой и кипящей смолой.
Подойдя ближе, Долговязый залюбовался массивной резной Девой Воды, украшающей нос парусника. Он и раньше слышал о деревянных сооружениях, перевозящих по Сухому морю людей и грузы, но видеть до сегодняшнего дня не доводилось. Вспомнились рассказы старого пьянчуги об удивительных морских приключениях. На окраине Красного Города, в харчевне под названием Трёхногая Лиса, где Долговязый ребёнком прислуживал на кухне, пьяный моряк громыхая по столу кулаком и обзывая собутыльников «береговыми крысами», громогласно выкрикивал удивительное и непонятное: «Канальи!» И вот опять кашевар услышал это слово. Его то и дело бурчал, сидящий у трапа, высокий седой островитянин. Нервно пожёвывая конец длинной курительной трубки, он злобно поглядывал на грузчиков своим единственным глазом.