Пропавшая кузина (СИ)
Оставшись в комнате один, я попытался прочесть изречения, вышитые вместе с цветами на салфетках. О-па, засада! Неведомая вышивальщица вместо нормального немецкого языка использовала, надо полагать, баварский диалект, про который мне в прошлой жизни приходилось слышать немало страшилок — дескать, так отличается от немецкого, что вообще хрен поймешь. М-да, пришлось согласиться, что возникли эти страшилки не на пустом месте. Впрочем, кое-как я большую часть этих изречений прочитал. Они являли собой яркие образцы местной народной мудрости и, как это положено у немцев, поражали глубиной мысли, а для лучшего запоминания были еще и зарифмованы. «Лучше пусть один будет тебе завидовать, чем десять тебя жалеть», «На столе лучше маленькая рыбка, чем совсем ничего», «К каждой тени прилагается свет, к каждому удовольствию прилагается долг», «Люби пиво и песню», «Через каждый ручеек найдется мосток» и совершенно меня убившее «Сегодня красный — завтра мертвый». Я даже не сразу сообразил, что под словом «красный» здесь подразумевается не сторонник коммунистической идеологии, а краснощекий здоровяк, и пословица говорит о бренности нашего бытия. Вот уж действительно, нация философов!
Все эти достижения поэзии и философии, однако, не могли заставить меня забыть о главной на данный момент потребности — избавиться от несвежего белья и помыться. Выгрузив все из саквояжа, я закинул в него смену белья, полотенце, мыло, мочалку и отправился в ванную комнату.
Разобравшись с устройством водогрейной колонки, работавшей на огненных камнях, я разделся и с невыразимым наслаждением встал под душ. Смыв с себя дорожную грязь, насухо вытерся, переоделся в чистое белье и надел верхнюю одежду. Вот придет сундук с прочим одеянием, отдам и ее в чистку. Сделать метки на своем белье я, по совету отца, озаботился еще дома, так что грязное белье закинул в предназначенную для него корзину и вернулся в комнату. А что, жить можно…
Обед я, увы, пропустил, поэтому решил покончить с еще остававшимися делами по обустройству на новом месте. Сначала я съездил в банк, где и оставил адрес фрау Штайнкирхнер, а потом на вокзал, откуда вернулся в обществе своего сундука, а также двух дюжих молодцов, лихо затащивших его на третий этаж. Разобрав часть вещей, я мудро решил, что на сегодня, пожалуй, подвигов хватит, после чего как-то незаметно для самого себя задремал.
Пробудился я от того, что кто-то аккуратно, но настойчиво теребил меня за плечо. Разлепив глаза, я увидел юную девушку почти что ангельской внешности. Почти — потому что слишком уж выделялся на ее миленьком личике крупноватый нос. Зато серо-голубые глаза глядели с неподдельным интересом, а густым золотистым волосам, заплетенным в толстую косу, уложенную венком на голове, могла бы позавидовать и Лида Лапина.
Я сел на кровати, девушка отступила на шаг. Хм, а ничего себе общее впечатление… Фигурой своей, смотревшейся уменьшенной и тщательно отшлифованной копией госпожи Штайнкирхнер, девица наглядно демонстрировала все лучшее, что может дать своей обладательнице хорошая крестьянская порода.
— Ты кто? — только и смог спросить я.
— Анна Грау, я служу у фрау Штайнкирхнер.
— Значит, знаешь, где можно почистить одежду, — блеснул я догадливостью.
— На двери снаружи есть крючок. Повесьте вещи на него, я заберу, почищу и повешу обратно, — ответила девушка со столь неподходящей для ее возраста фамилией [5] и стрельнула глазками. — Может быть, господину угодно что-то еще? — сказано это было с таким игривым выражением, что я невольно вспомнил Аглаю и помрачнел.
— Поужинать, — сухо высказал я свое желание. Они тут что, озабоченные все? Или рассчитывают на дополнительный заработок? В принципе, я, конечно, не против… Но не сейчас. Сейчас — поужинать и спать.
Меня несколько удивило озвученное Анной правило, что ужин подается исключительно в комнаты, но сейчас это было как раз кстати. Ужинать в обществе всех жильцов и знакомиться с новыми людьми не сильно хотелось — на сегодня с меня новых впечатлений, пожалуй, хватит.
Ужином тут называли набор из трех больших кусков хлеба, одного яйца, нескольких ломтиков сыра и стакана минеральной воды. Ну да, теперь понятно, почему это носят в комнаты. Когда Анна принесла все это, я еще уточнил у нее насчет завтрака. Она ответила, что это как я пожелаю — или сейчас закажу доставку прямо в комнату, или утром спущусь в столовую. Я заказал в комнату, и перед тем, как отключиться уже полностью, вывесил на дверь одежду.
Глава 2
Сосед и товарищ
С утра я успел посидеть в ватерклозете, принять душ, умыться и почистить зубы (да, зубной порошок у нас есть, не дикари, чай), даже побрился, а вернувшись к себе, обнаружил на столе поданный завтрак. Стандартная утренняя трапеза в доме фрау Штайнкирхнер состояла из кофейника с относительно приличным кофе, емкости которого хватало на пару небольших чашек, горячего брецеля [6], блюдечка с куском сливочного масла, двух белых колбасок [7], да стакана пшеничного пива. Забросив все это внутрь своего организма и на полдня обеспечив его питательными веществами, я принялся было размышлять, чем именно сегодня заняться, как в дверь моей комнаты постучали. И кто бы это мог быть?
Открыв, я увидел молодого, немного постарше меня, человека типичной для немца наружности — высокого, правильно сложенного, длиннолицего, светловолосого и голубоглазого. Истинный, чтоб его, ариец, характер стойкий нордический и все такое прочее. Одет он был, что называется, по-парадному, но отсутствие головного убора, перчаток и трости говорило, что явился ко мне не с улицы, однако же, соблюдением приличий озаботился, поскольку пришел не в домашнем халате.
— Добрый день! — поприветствовал меня он. — Фрау Штайнкирхнер сказала, что у меня появился сосед и я посчитал себя обязанным нанести визит. Позвольте представиться, Альберт Вильгельм Теодор граф фон Шлиппенбах! С кем имею честь?
— Боярич Алексей Филиппович Левской, к вашим услугам, — отрекомендовался я. — И проходите, пожалуйста, подавать руку через порог у нас считается дурной приметой.
— Вы русский? — спросил граф, едва мы сцепили ладони в рукопожатии. — И что такое «бо-я-рич»? — не очень уверенно выговорил он. — Я знаю «боярин», у вас так называют графов.
— А «боярич» означает сына боярина, — пояснил я.
— О! Я понял! — обрадовался фон Шлиппенбах. — Но у нас сын графа — тоже граф, так что мы с вами в равных титулах! Не желаете ради такого случая рейнского игристого?
Я прикинул и понял, что отвертеться никак не получится, а потому пожелал. Не прошло и часа, как мы уже были на «ты», граф стал для меня просто Альбертом, а я для него Алексом. За это время я успел узнать, что Альберт является студентом того же Людвиго-Максимилиановского университета, что учится он на юридическом факультете и мечтает о карьере полицейского чиновника, что ему девятнадцать лет, что сам он из Пруссии, что вообще-то он начал учиться в Геттингенском университете и через какое-то время собирается туда же вернуться, а в Мюнхене он исключительно ради лекций и семинаров профессора Фогеля, и что раз уж он, Альберт, отвлек меня от похода в университет для записи в студенты, то не поздно будет сделать это и завтра с утра.
А потом Альберт вывалил на меня целый ворох информации об университетской жизни. Знаете, если бы мне заранее подсунули рекламные материалы о Мюнхенском Людвиго-Максимилиановском университете и даже если бы эти материалы имели вид толстенного и неподъемного фолианта, в них наверняка не нашлось бы и половины того, что я узнал от своего соседа. Причем Альберт упор делал не на то, о чем написали бы в такой рекламе, а на неофициальную, но крайне интересную часть студенческой жизни. Он рассказывал о гласных правилах и негласных обычаях студентов, о том, как ладить с профессорами, что и почему профессура любит и не любит, как вести себя с университетскими чиновниками… В общем, целая кладезь премудрости, пусть и не все удалось запомнить. Ну да теперь-то, если что, есть у кого спросить.