Кай из рода красных драконов 2 (СИ)

Я спрятал нож. Поиграл, блин, в великого воина. А что оставалось делать?
Мальчишки бы иначе не поняли, почему я не убил Тоша. Дикий мир, дикие нравы. Впереди… Что у них впереди? Смерть за терия Вердена, чужака и убийцу?
Действительно, чего тут ещё бояться, когда такие перспективы открылись?
Только вряд ли мальчишки понимают, что будущего у них нет. А как это им объяснять, я пока не придумал.
Ну, Бурка… Влез с Гэсаром. Хотя про моё здешнее воинское имя он молчать и не уговаривался. Это — моя промашка. Я привык, что барсы воинские имена при чужих не называют, но волколак-то не барс.
Нет, ну вот как хорошо было в военном лагере! Появился призрачный зверь — и все мне поверили. Куда же он подевался, а? Я свихнусь с этими пацанами!
Еду мы сварили быстро — горячее сырым не бывает. Все были очень голодные. Поделили похлёбку поровну и сожрали подчистую.
Я спохватился, что надо бы назначить дневальных — котёл мыть. Но самые младшие налили в него немного воды, обмыли и воду выпили. А котёл прокалили на огне.
Никто не удивился. Похоже, это было то ли обязанностью, то ли привилегией младших.
Я стал было устраиваться спать, но подошёл Лойчен, потом Игель, а потом и Багай с братом. Я назначил их старшими семёрок — хоть рожи знакомые. Не могу же я за один день запомнить тридцать похожих околомонгольских физиономий?
— Твой брат сказал, ты умеешь обращаться с мечом? — осторожно спросил Лойчен. И тут же, сообразив, что говорить о таком не надо, добавил: — Наверное.
— Наверное, — кивнул я.
— Может, научишь?
Предложение было дельное. Я кивнул.
— Завтра. Сегодня все вымотались. Ложитесь спать.
— Хорошо, — легко подчинился Лойчен. Ему главное было получить с меня обещание.
Я лёг на войлок, но сон мне мальчишки сбили. Надо же — заниматься хотят, двужильные дети. Несмотря на усталость, они тихонько шушукались по углам.
Нужно бы расспросить, кто как сюда попал. Поможет запомнить хотя бы. Да и пойму хоть чуть-чуть, что это за бред такой — идти наниматься в чужое войско?
Пионерский лагерь, блин, с предателем. А если они завтра все стучать побегут?
Бурка дремал рядом, то и дело тревожно приоткрывая глаза, а я лежал и смотрел в дыру над очагом.
Тоска навалилась на меня. По родной бесконечной России, какой я видел её в детстве из окна поезда. Едешь, едешь — и края не видать.
Простор. А тут — кругом горы. Даже эта «большая» по здешним меркам долина зажата горами. Вот и люди здесь «узкие», без какой-то душевной широты.
Но не мелкие, нет. Небо близко. И даже эта дыра в потолке юрты — как мрачный небесный глаз.
Тенгри видит.
— И полетели воины за перевал… — донёсся до меня шёпот. — А там — огонь бушует до самого неба…
Кто-то рассказывал сказку.
Я стал тихонько насвистывать в унисон этому тонкому голосу: «Выйду ночью в поле с конём…»
— А что это за песня? — спросил Бурка и открыл глаза.
— Выйду ночью в поле с конём, — напел я. — Ночкой тёмной тихо пойдём…
Наверное, я пел не совсем так, как помнил. Язык-то другой. Что-то во мне переводило привычные слова — я и узнавал, и не узнавал их.
Громко петь было нельзя, и с краёв зашуршали, подтаскивая войлок. Песня была длинная, непонятная — не было тут коней, но слушали её жадно.
— А сказки ты знаешь? — раздался шёпот, когда я перестал петь.
— Знаю, конечно.
Пушкинскую «Сказку о царе Салтане» я даже кусочками знал наизусть. И «Конька-горбунка».
Шуршания войлока прибавилось, и я сдался, начал рассказывать. По памяти, как уж выходило. Да простит меня Пушкин.
К моему удивлению, подростки вопросов не задавали, только очень неожиданно комментировали.
Когда я произнёс:
— Глядь: поверх текучих вод — лебедь белая плывёт…
И сделал паузу для загадочности. Лойчен вдруг сказал уверенно:
— Сейчас она заберёт Салтана в царство мёртвых.
— Почему — мёртвых? — удивился я.
— Лебедь — птица Эрлика, — Лойчен покосился на меня удивлённо. Мол, с этим-то ты хотя бы спорить не будешь?
— А почему — Эрлика, а не Тенгри? Она же птица, в небе летает? Белая и красивая.
 
— Лебеди живут на воде, — пояснил полусонный Игель. — Там они гнезда строят, выводят птенцов. Вода — мир Эрлика. Она только сверху отражает небо, а глубиной отражает подземный мир. Хороший шаман знает лебедя, как проводника в нижний мир, крылья лебединые на рубаху себе нашивает.
«Ишь ты, как, — подумал я. — А ведь и у нас гуси-лебеди в сказках помогают бабе-яге. Значит, и у нас они — птицы потустороннего мира?»
— А дальше? — дёрнул меня за рукав Бурка.
— Дальше — спать. Завтра дорасскажу.
Волколак вздохнул и тут же задышал ровно-ровно. Устал малой.
Я спал покойно. Не потому что прямо расслабился, а потому что рядом лежал Бурка. Я знал, что сон его иной, чем у меня, чуткий, звериный. Мы долго шли с ним вместе по горам и по лесу, я привык, что и во сне он меня охраняет.
Проснулся от рычания и возни. Луны не было, угли еле теплились, и я не понимал, что происходит.
Раздался крик, потом рычание, сдавленное, сквозь сжатые зубы. На полу заворочались — Бурка явно вцепился в кого-то тяжёлого.
Потом звякнул о камень очага нож. Я вскочил. И ещё куча народу вскочила.
Бросил на угли берёзовых веток, и только тогда разглядел. Ну и растащили кое-как волка и Байсура.
Парень был знатно потрёпан. Не ожидал, что Бурка готов драться не только кулаками, но и зубами.
Волк изодрал кожаную рубашку Байсура, добираясь до горла. И, не подоспей я, вцепился бы, загрыз на фиг.
— Он бешеный, бешеный… — шептал Байсур. Его трясло от ужаса.
— А не ты? — спросил я. — Это же ты кинулся с ножом. Кого убить хотел? Меня?
Лойчен поднял нож, внёс в круг света.
Отпираться было бессмысленно — ножей у нас не отобрали, и каждый сам обихаживал и украшал свой.
— Отродье росомахи, — выдавил Лойчен. — Ничего так нам старших назначили.
— Ты зачем сюда явился? — встряхнул я Байсура, уже догадываясь, что это Бурка долил ему сегодня в мозг кипящего масла, назвав меня воином. Это мальчишки ушки свои распустили, а парень, почти уже взрослый, — только сильнее возненавидел.
— Может, злой дух завладел его телом? — предположил Игель.
— Зависть им завладела, — не согласился я. И снова потряс хорошо помятого Буркой Байсура. — Думал, будешь самый старший — значит, самый сильный и самый крутой? А тут — я? Да, родной?
— Да-а! — зло выдохнул Байсур мне в лицо.
— Ну извини, я под тебя подстраиваться не нанимался. У тебя писька растёт, а у остальных — война. Я сюда сражаться пришёл.
— Мы же уже в плену! — выдохнул кто-то из темноты.
— Ну так зачем вы сюда припёрлись? — удивился я. — Ведь сами пришли?
— Да кто сам-то? — удивился Игель. — К нам прилетели в деревню и всех парней подходящих забрали.
— Всех? — переспросил я. — А чё ты один здесь?
— Я не знаю. Тех, что были старше, куда-то ещё увезли.
Игель своими словами открыл ящик Пандоры. Из полутьмы понеслось:
— А мне отец сказал, что иначе зимой с голода сдохнем. Ремесло наше — маленькое…
— Сказали, деревню сожгут, если не пойду…
— Отец сказал, что, может, тут я хотя бы живой останусь. Говорят, они детьми драконов своих кормят…
— Стоп! — сказал я. — И об этом сейчас поговорим. Но сначала решим, что делать с Байсуром.
— А чего с ним решать? — пожал плечами Лойчен. — Тут клятвы не спасут. Режь ему горло. Давай я тебе посвечу, чтобы не забрызгался.
Я покачал головой:
— Нельзя его убивать. Утром будут искать, кто зарезал.
— Мы не скажем! — загалдели пацаны.
— Наивные, — усмехнулся я. — Не скажете — повесят первого попавшегося.
— Как это? — удивился Лойчен. — А если не виноват?
— На войне — другие законы, — пояснил я. — Все видели — все виноваты. Всех не повесят, конечно, не для этого нас собирали. Но одного-двух для острастки — запросто.