Честь и лукавство
Я уже отвыкла радоваться за себя, ограничиваясь радостью за друзей и родных.
Глава 31
Я проснулась в шесть часов утра в состоянии, близком к истерике. Всю ночь меня мучили кошмары, и сейчас мне казалось, что возвращение Уильяма мне только приснилось. Кое-как одевшись, я выскочила из спальни с растрепанными волосами, переполошив слугу Уильяма, который мирно лежал на диване перед его комнатой. Слава богу, значит, все произошло на самом деле. Слуга Уильяма сказал, что его господин обычно поднимается рано и отправляется на прогулку, так же он поступил и сегодня.
Я накинула плащ и без шляпки выбежала на улицу.
Мне пришлось немало побегать, прежде чем я нашла Уильяма около своего любимого грота. Увидев меня в таком состоянии, он тут же увлек меня в грот и усадил на скамью.
– Что с вами, милая? Что-то случилось, может быть, ваш сын нездоров?
Я перевела дух и прижалась щекой к его плечу.
– Нет-нет, ничего не произошло. Просто мне показалось, что ваше появление – всего лишь сон, и я хотела найти вас и убедиться в вашей полной реальности, – надо же, я опять могу иронизировать!
– Сколько раз подобные сны оказывались для меня горьким разочарованием! – Герцог вздохнул и принялся развязывать мой плащ. – Эмма, я больше не могу сдерживать свои желания, я не спал почти всю ночь, думая о том, что нахожусь под одной крышей с вами и не могу ласкать вас.
– Я совершенно не хочу, чтобы вы сдерживались, – прошептала я, прижимаясь к нему всем телом…
В дом мы возвращались, смеясь, и даже суровая физиономия миссис Добсон не смутила нашей радости. После завтрака мы устроились в библиотеке, и Уильям сказал, что хочет познакомиться с моим сыном, которого рад будет назвать своим. С трепетом я велела привести мальчика, прикидывая, как сказать Уильяму о его отцовстве. Я не собиралась теперь ничего скрывать от него, не боясь задеть честь графа. Уверена, граф Дэшвилл при своей правдивости одобрил бы мое решение.
Уильям был очень ласков к ребенку, а малыш, будучи лишен обычной детской застенчивости, смело подошел к нему.
– Какой чудесный малыш, и так похож на вас, дорогая, что я уже полюбил его, – сказал Россетер, когда ребенка увели. – Сколько ему лет?
– Третьего октября исполнилось пять, – ответила я, предоставляя Уильяму шанс догадаться самому.
– В октябре? Но… чему вы улыбаетесь, Эмма? Ответьте мне, неужели я смею надеяться… – Голос его прервался, а вид был такой обескураженный, что в другой, менее трогательной ситуации я бы не удержалась от смеха.
– Это и есть причина нашего расставания, Уильям. Простите меня, но я не хотела тогда, чтобы вы знали о будущем ребенке.
Он схватил меня за руки:
– Эмма, так Эдвард мой сын? И вы столько лет скрывали от меня это? Как это жестоко!
– Выслушайте меня, любимый, прошу вас, – робко начала я, стараясь не расплакаться. – Мой ребенок должен был носить фамилию Дэшвилл, я не могла допустить, чтобы кто-нибудь догадался о том, что его отец не граф. А вы могли бы не сдержать себя и натворить какие-нибудь глупости…
– Вы правы, я потребовал бы развода и немедленно женился на вас!
– Невзирая на помолвку? Нет, Уильям, я жалею, что огорчила вас, но я выполняла свой долг перед мужем.
– Ваш муж? Он о чем-нибудь догадывался?
Настала пора открыть правду про мой брак, и я сделала это, рассказав все с предельной откровенностью, за исключением событий, случившихся на маскараде.
Уильям, казалось, не обратил внимания на пробел в моем рассказе, продолжая изумляться и переходя от поношений графа к сочувствию его искалеченной жизни. Он признал наконец, что графа можно оправдать, но корил меня за скрытность так долго, что только поцелуи и другие ласки смогли успокоить его и уверить в том, что я испытывала гораздо большую боль, не только потеряв его, но и взяв на душу грех отвратительной лжи.
В этот день мы больше не говорили о моем замужестве, ибо Уильям желал ближе познакомиться с сыном. Только вечером, когда Эдварда отправили спать, Уильям обратился ко мне и спросил, когда я считаю приличным сыграть свадьбу.
Я ответила, что жду только его предложения, но хотела бы венчаться ранней весной, когда все цветет и звери и птицы ищут свою вторую половинку.
– Как вам будет угодно, любимая. Я ждал столько лет и так мало надеялся на счастье, что согласен подождать несколько месяцев, если вы обещаете мне не передумать. – Вот и он начал шутить – хороший признак, мы снова молоды и веселы.
– Но все же – что сталось с вашей невестой, Уильям? Она не сможет помешать нашему союзу?
– Моя помолвка своей необычностью не уступает вашему замужеству, любовь моя. Я оказался связан словом на пять лет, но они истекли, и я готов был ждать, когда вы освободитесь, столько, сколько потребуется. Как бы я ни желал здоровья вашему уважаемому супругу, его смерть принесла бы вам свободу… Хотя я боялся, что вы распорядитесь этой свободой без моего участия.
– Все эти годы я думала о вас, но никогда меня не посещала мысль о том, что смерть мужа принесет мне свободу. Я так сильно привязалась к нему, что не представляла себе другой жизни, даже с вами. – Я несколько смутилась таким неблагородным желанием с его стороны.
– Я знал, что вы будете разочарованы, дорогая Эмма, но по привычке говорю вам правду. Я терзался тем, что хочу свободы для вас, поскольку эта свобода могла прийти к вам только известным путем. Однако подобные мысли против воли стали занимать меня после того, как истек срок, отведенный для моей помолвки. Пока я считал себя связанным, я не мог думать о вас как о своей супруге и страдал от того, что не могу даже видеть вас, говорить с вами. Но как только я понял, что могу распоряжаться своей жизнью, мысли мои обратились к вам уже в другом качестве. – Он вздохнул, и я снова представила меру его страданий, не облегченных, как у меня, чувством выполненного долга и радостью материнства. – Назвать вас своей супругой, быть рядом с вами день и ночь – как только я представил себе это, я уже не мог избавиться от греховных помышлений о вашей свободе.
– Что же, в подобной ситуации никто, наверное, не избежал бы соблазна хотя бы на миг пожелать избавления от подобных препятствий, и я не упрекаю вас, так как виновна перед вами гораздо больше, чем вы передо мной. Все это время меня радовала и укрепляла любовь близких и сознание собственной правоты, но что помогало вам продолжать любить меня столько лет и не устроить своего счастья с другой?
– Думаю, только сама любовь, другого утешения мне не было дано. Покинутый вами, я едва не погрузился в бездну разгула, и только мысли о вас удержали меня. Едва я представил суровую складочку на вашем нежном лбу и презрительно-ироничный тон, всякое желание утопить горе в вине и наслаждениях покинуло меня. Наверное, я так до конца и не поверил, что вы совсем не любите меня…
– Я старалась солгать убедительно, но если два сердца бьются вместе, притворство не будет для них тайной. Вы с самого начала нашего знакомства поражали меня умением читать мои мысли, и ваше недоверие не удивило меня. Странно все же, что вы так легко согласились уйти, не споря и не упрекая.
– Вы приняли решение, и мне оставалось только покориться. Выяснения и упреки ни к чему бы не привели, я хорошо понимал это, изучив ваш нрав. И потом, я был слишком убит горем, способность рассуждать здраво вернулась ко мне отнюдь не сразу. Позже, когда я много всего успел передумать, я решил, что ваше спокойствие – главное для меня, и даже если вы солгали мне, у вас наверняка имелись причины пойти на разрыв наших отношений. А раз так – настаивать и смущать ваш покой являлось бессмысленным и жестоким. Рассудком я принял это, но сердцем продолжал надеяться, вопреки всякой логике и здравому смыслу. Иначе я ни за что не приехал бы сюда!
На время наша беседа прервалась, многолетняя тоска владела нашими телами в той же степени, что и сердцами, но утолить ее нам было суждено лишь через несколько месяцев. А пока нежные ласки заменяли нам будущее блаженство.