Ярмарка невест (СИ)

— Я отвечу, когда вы скажете, зачем вам соль, — упрямо повторил Давид, сложив руки на груди, зажав в одной прообраз стетоскопа.
— Горло буду полоскать, и не спрашивайте, как это работает, я знаю просто, что помогает и мне этого достаточно, — я посмотрел на него и нахмурился. — Что с Марией Саксонской?
— Пока ничего, — Флемм пожал плечами. — Вы так и не сказали, почему думаете, что она может заболеть. Только потому, что постояла рядом с вами? Вы же понимаете, ваше высочество, что это абсурдное заявление?
— Господин Флемм, напомните мне, когда я вам предоставил должность в обязанности которой входит разыскивать абсурдность в моих заявлениях? — я повторил его жест, скрестив руки на груди. — Вы сделает то, что вам велено, и будете наблюдать за здоровьем Марии Саксонской еще неделю, это вам понятно?
— Понятно, — буркнул Давид. — Позвольте осмотреть вас, ваше высочество, — и он наклонился ко мне, вертя в руке свой примитивный, но от этого не становящийся совсем уж бесполезным, фонендоскоп.
Я задрал рубаху и нагнулся, позволяя ему прослушать мои легкие. Я даже дышал так, как просил меня дышать когда-то терапевт на приеме, когда я пришел примерно с такими же проблемами. Вот только тогда меня вылечили за три дня, и еще три или четыре, не помню уже, ушли на реабилитацию. Сколько я буду болеть сейчас и выздоровею ли вообще, одному Господу богу известно. Наконец, Флемм перестал тыкать мне в спину трубкой, и я смог снова откинуться на подушки. Отсутствие жаропонижающих сказывалось на состоянии. Лихорадка, казалось высасывает из меня все соки.
— Ну, что скажите, господин Флемм? — я стянул со лба уже бесполезное полотенце.
— Я не слышу в легких посторонних звуков, — он потер лоб. — Я ведь много практиковался, и часто слышал скрипы, бульканья и другие странные звуки…
— Хрипы. Кильский старик-медик называл все эти бульканья хрипами, — я кашлянул. — Но откуда тогда кашель?
— Полагаю, что из горла, — твердо сказал Флемм. — А хрипы весьма подходящее название, да. Надо запомнить и начать применять.
— Вы еще классификацию составьте, — я усмехнулся. — Ну там влажные, когда булькает, сухие, когда скрипит, и соотнесите с разными заболеваниями. Тогда вообще сильно думать над болезнью не надо будет. Послушаете, ага, вот здесь булькает, значит в легких жидкость и надо так-то лечить, и вообще, это не в легких дело, а сердце не справляется, потому что булькает не только в легких, но и ноги отекли как бревна, и вообще все отекло. — Моя бабушка страдала сердечной недостаточностью, и я точно помню, как приходящий участковый терапевт ругала ее за то, что та мочегонные пить прекратила. Тогда-то я и услышал про воду в легких при этой самой недостаточности, и, надо же, запомнил, точнее вспомнил сейчас, хотя никаких предпосылок к этому вроде бы не было.
— Вы иногда говорите странно правильные вещи, ваше высочество, — Флемм потеребил губу. — Ведь и правда, булькает, когда сердце не справляется. Не только тогда, конечно, но в других случаях и бульканье другое. Я действительно начну составлять таблицу дыхательных хрипов, спасибо за подсказку.
— Вы мне лучше что-нибудь от лихорадки дайте, — процедил я, проводя сухим языком по растрескавшимся губам.
— Отвар ивы, — Флемм кивнул каким-то своим мыслям. — Сейчас вам его приготовят. Только, он очень горький, ваше высочество, придется потерпеть.
— Не ребенок, потерплю, — жар все нарастал, мне начало казаться, что я скоро дышать огнем начну.
Искомый отвар притащили вместе с водой и солью, которую я запросил у Штелина. Сначала я ополовинил кувшин, так сильно хотелось пить. Затем тщательно прополоскал горло, а потом уже морально подготовил себя к отвару. Рядом с бокалом предусмотрительно поставили чашку с медом, чтобы подсластить горечь. Так началась моя долгая дорога к выздоровлению.
* * *
— Праздник в честь дня рождения наследника отменяется, вместо этого императрица Елисавета предложила провести молебен в честь того, что он пошел на поправку, — маркиз де ля Шетарди раздраженно расстегнул последнюю пуговицу камзола и швырнул его в кресло, оставшись в шелковой рубашке. — Руже! Вина, — схватив услужливо протянутый бокал, он жадно сделал сразу несколько глотков и закрыл глаза. — Вот истинное вино, с виноградников Бордо, а не та кислятина, которую подают в императорском дворце. Лесток обещал мне место в первых рядах, рядом с императрицей, когда начнутся поздравления этого мальчишки. Помяните мое слово, наследник не так прост, как может показаться на первый взгляд. Его сразу же взял в оборот этот старый лис Ушаков, и, помяните мое слово, щенок вполне способен ударить в спину, за минуту до этого улыбаясь вам в лицо.
 
— Вы слишком драматизируете, маркиз, — первый помощник посла Рауль де Шантоне посмотрел на свое вино сквозь пламя свечи, подивившись его глубокому рубиновому оттенку. Действительно прекрасное вино. У маркиза отменный вкус. — Я уверен, что в том увеселительном клубе, устроенном Ушаковым, наследник занимает не последнее место. Вот только он совершает иногда довольно странные на первый взгляд поступки. Например, он вернул мне дом в обмен на долговое обязательство, которое, если честно, я уже считал пропавшим. Понятия не имею, зачем ему вся эта рухлядь, которую предлагает мой кредитор взамен реальных денег, но я рад, что сделка состоялась.
— И все же мальчишка не так прост. Да и эти заигрывания императрицы с прусским королем мне не нравятся. Хорошо в этой ситуации только то, что Бестужев не может уже так нагло подыгрывать англичанам. Но… Я вообще перестал понимать, куда направляется политика Елисаветы. На какую европейскую страну эта императрица ориентируется?
— Если следовать вашей логике, то к любимой наследником Пруссии.
— Если бы, — Шетарди сделал еще один глоток. — Мардефельд вчера жаловался, что князь его за человека не воспринимает.
— Ну, хорошо. Кого ласково встречает Ушаков? Раз уж вы уверены, маркиз, что все беды идут из этой жуткой Тайной канцелярии?
— Я не знаю! — вскричал Шетарди и вскочил из кресла, в котором совсем недавно разместился. — Руже! Где тебя носит дьявол? Вина! — пока слуга наполнял бокал, Шетарди немного успокоился. — Ушаков как-то заявил, что служит не императорам и императрицам, а России. Он просто выживший из ума старик.
— Но клуб он организовал на зависть многим, — хохотнул Шантоне.
— Да, дорогой мой, с этим не поспоришь. Кого из невест наследник выделяет особенно? — тихо спросил посол, словно бы обращаясь к самому себе.
— Поговаривают, что больше всего знаков внимания получает принцесса Ангальт-Цербстская, — ответил Шантоне и одним глотком допил свое вино.
— Какое убожество, — Шетарди приложил ладонь к лицу. На его пальцах сверкнули камни, вставленные в тяжелые перстни. — Завтра, если мне память не изменяет, гостьи будут предоставлены сами себе. Позаботьтесь о том, чтобы принцесса Ангальт-Цербстская приняла меня.
— Хорошо, маркиз, я вас уведомлю, когда ее высочество будет готова вас принять, — и Шантоне поставил пустой бокал на стол и слегка склонив голову, обозначив поклон, вышел из комнаты. Шетарди же опустился в кресло.
— Что же я упускаю из вида? Что? Почему мне все время кажется, будто я плетусь позади всех остальных? Что-то назревает. Какая-то буря и ее отголоски уже слышны, но я никак не могу понять, с какой стороны дует ветер. Надо еще раз попытаться встретиться с наследником. Он сейчас болен, а отсюда уязвим. Может быть, сейчас все прояснится, и я хотя бы буду знать, на что мне нужно обратить внимание.
* * *
— Как вы себя чувствуете, ваше высочество? — Мария подняла взгляд на доктора Флемма и поджала губы.
— Я прекрасно себя чувствую. Сколько можно вот так бесцеремонно врываться в мои апартаменты? — она сжала кулачки. — Почему вы к другим не ходите и не надоедаете им своими странными просьбами?
— Потому что его высочество не давал мне таких указаний, а в вашем случае он почему-то уверен, что вы могли заразиться. Так как ваше самочувствие? — и он действительно довольно бесцеремонно приложил ладонь ко лбу Марии, а потом поднял ее руку и принялся считать пульс. — Покажите мне язык, ваше высочество, не упрямьтесь, мы с вами оба знаем, что его высочество только с вида производит впечатление мягкого и сговорчивого человека, а на самом деле ему не чужда определенная жестокость. Сейчас, когда болезнь обнажила все самые худшие черты его характера, лично я не хочу давать ему повод для раздражения тем, что не выполнил приказ, выполнить который не представляется большего труда.