Звени, монета, звени

Нельзя сказать, что я не ждал этого. Ждал. На протяжении последних трех дней – делая очередной шаг при свете дня, смежая веки темной ночью и просыпаясь холодным туманным утром – ждал. А еще постоянно молил в душе Четырех: «Дайте мне шанс! Лишь один шанс! Остановите копье, нацелившееся мне между лопаток, удержите в праще камень, готовый отправиться в полет! Если рассудили Вы, что путь мой закончится здесь, то пусть прервет его оружие, направленное в грудь в честном бою!»
Несмотря на то что караулил я, именно Волк среагировал первым: поднял голову с тихим угрожающим рычанием. И одновременно с ним, словно тени сумрачного леса, выскользнули они. С трех сторон.
«Благодарю Вас, Всеблагие! Не оставьте же меня и сейчас!»
Я крутнулся на месте, одновременно срывая с плеча плед и выхватывая меч. Они же уже давно держали свое оружие наготове.
Глаза в глаза. Напряженно. Оценивая.
Все трое выше и старше меня. Волосы заплетены в косы, а на макушке собраны в длинный, ниспадающий на спину хвост – отличительный знак и гордость лесного братства. Лица расписаны голубой краской, получаемой из листьев вайды, на обнаженных руках поблескивают тяжелые золотые браслеты, золотые же торквесы обнимают мускулистые шеи.
– Назови себя! – Спокойно. Только спокойно.
– У меня нет имени.
– Назови свой род.
– У меня нет рода.
– Откуда ты пришел?
– Мартовский ветер дул мне в спину.
– Зачем ты пришел сюда?
– Мои руки запятнаны кровью. – Спрашивающий усмехается:
– Значит, изгнанник. Ищешь смерти?
– Нет. Я ее дарю.
Ухмылка становится откровенно издевательской:
– Ого! А знаешь ли ты, с кем разговариваешь?
– Догадываюсь.
– Очень хорошо. Тогда ты должен знать и то, что находишься на земле, не подвластной никому, кроме Увенчанного Рогами, Властелина Лесов. Негоже приходить в чужой дом незваным, да еще и без даров.
– Каких же даров потребует от меня твой господин? – В разговор вступает второй:
– У тебя неплохой меч. Оставь его, и, может быть, мы забудем о том, что видели тебя.
Третий скалит зубы, поигрывая тяжелой секирой – такие больше в ходу у северян проклятого Мак-Аррайда, да и сам здоровяк, похоже, увидел свет на склонах северных гор:
– А может быть, и нет. – Я возвращаю ухмылку:
– Этот меч я получил из столь славных рук, что передам его лишь достойному, – делаю паузу, – а таковых тут не вижу.
Владелец секиры делает шаг вперед, но говоривший первым – явно старший из троицы – поднимает руку и приглашающе кивает на меня второму. Жаль. С этой тяжелой штуковиной северянин явно уступал бы мне в проворстве. А впрочем…
– Сидеть, Волк! Я сам.
Заворчав, мой друг неохотно подчиняется. Правда, я знаю – в случае чего он бросится без предупреждения.
– Волк! – громко хохочет владелец секиры. – О Всеблагие! Волк и Волчонок! Слышишь, Кормак?
Уже приблизившийся ко мне противник на мгновение – только на мгновение, но мне большего и не надо – оборачивается. Я одним прыжком преодолеваю оставшееся между нами расстояние, одновременно взмахивая рукой с зажатым в ней пледом. Плотная шерстяная ткань закрывает лицо лесного воина. С легкостью парировав отчаянный выпад, я прочерчиваю на груди Кормака длинную, но неглубокую линию, моментально набухшую кровью, и отскакиваю обратно. Когда взбешенный воин, наконец, сбрасывает мой плед, я уже спокойно стою, уперев острие меча в землю, и улыбаюсь со всей возможной наглостью:
– Хватит с тебя, неуклюжий увалень?
– Ах ты!…
Вожак вновь поднимает руку, одновременно останавливая Кормака и обладателя секиры, готового сорваться с места ему на помощь. Несколько мгновений смотрит на меня, чуть прищурившись. Потом передает северянину копье и идет вперед сам: легко, будто в танце, перетекая с пятки на носок, чертя кончиком меча замысловатые узоры. По этой походке, по кажущейся неестественной легкости и плавности движений я понимаю: шансов нет.
И всё же, когда лесной воин, как бы в продолжение следующего шага взмывает вверх с оглушительным боевым кличем, пластая перед собой воздух, и обрушивается на меня, я каким-то чудом парирую этот вихрь ударов. Падаю на спину, на миг задохнувшись от соприкосновения с землей, тут же перекатываюсь на бок, увернувшись от колющего выпада. Меч врага жалит вновь и вновь, взрывая жирную лесную землю, но я всякий раз за какую-то долю секунды до удара успеваю увернуться, отмахиваясь почти вслепую…
 
Вдруг всё заканчивается. Кончик меча противника зависает на расстоянии волоса от моего горла. Я, тяжело дыша, лежу на спине и жду тот миг, когда клинок наконец опустится. Против ожидания, мне совсем не страшно. Тогда, на Маг Окайн, когда прошел первый кураж и выветрился из головы хмель, и потом, когда я стоял перед Ард-Ри, ожидая смерти а из толпы на меня неотрывно глядела мама, было куда страшнее. Нет, страха нет. Есть лишь легкая досада. Не успел. Не нашел. Не сумел.
«Чего он медлит?» – отстранение думаю я, и тут меч исчезает из пределов видимости, а потом я, будто издалека, слышу:
– Ладно, Волчонок, хватит. Убери.
– Что? – хриплю я, с трудом ворочая сухим, шершавым языком. И тут же, вспышкой в сознании, понимаю: меч. Мой меч, намертво зажатый в руке, упирается острием в пах лесного воина, прямо в вену на внутренней стороне бедра.
Его звали Ниалл. Пять поколений его предков верно служили владельцам Эората, славясь даже среди тамошних отчаянных колесничных бойцов искусством управления тяжелой военной повозкой. Ему же с самого детства пророчили великое будущее. Рано стяжав славу как доблестный муж и к тому же сладкоголосый бард, Ниалл на семнадцатой зиме убил родного дядю и стал безродным изгнанником, а бывшие друзья и родственники гнали его, как свора собак матерого волка. Но он всё-таки ушел, вторично обагрив руки родной кровью, растворился в холодном осеннем лесу. Без еды, без теплой одежды, вооруженный лишь наспех сделанным из палки и кинжала копьем. Через несколько дней его, полумертвого от ран и голода, нашли Лесные братья. Новой весной Ниалл умер, возродившись в облике сурового Мог Луйна, Слуги Копья. Еще три зимы спустя барды запели о его деяниях на все лады, называя славнейшим из всех лесных воинов, правой рукой Увенчанного Рогами.
Неизвестно почему, Лесной страж рассказал мне всё это по дороге к временному лагерю. Дело явно было не в том, что я, как и он, представился изгнанником – любой из воинов Увенчанного Рогами пришел в леса не от хорошей жизни. Как бы там ни было, в ответ я охотно поведал стражам свою историю, причем ни слова не солгав. Ведь по сути, если бы не Этайн, я и впрямь был бы изгнанником, а не членом славнейшего в Пределе рода. И это был еще один мой долг по отношению к дорогой моей госпоже. Так что мне осталось лишь кое о чем умолчать, да немного сдвинуть временные рамки, уповая на то, что слухи о произошедшем еще не успели распространиться так далеко на запад. Так оно и оказалось.
Узнав, что я в честном бою одолел сына самого Лоннансклеха, даже молчаливые и хмурые спутники Мог Луйна заметно потеплели, а владелец секиры Дональд, который, как оказалось, некогда входил в дружину Илбрека, даже от души хлопнул меня по спине.
За разговорами я исподволь попытался разузнать у воинов хоть что-то об Этайн. Не то чтобы я надеялся сразу же узнать что-то определенное, но попытаться стоило. В конце концов я столько дней пробирался на запад и рисковал жизнью, ведомый лишь словами Лаурика: «Ищи ее во владениях Увенчанного Рогами». Но я и представить себе не мог, что всё будет настолько легко.
Не зная, хочет ли моя госпожа, чтобы я раскрыл ее подлинное имя, я спросил:
– Не сочти меня излишне любопытным, Мог Луйн, но не было ли в ваших землях чего-нибудь необычного за последнее время?
– Необычного? – поднял бровь лесной воин. – Что ты имеешь в виду, Волчонок?
– Не было ли каких-нибудь чужаков, ну, знаешь, вроде меня?
– Вроде тебя? – расхохотался Дональд. – Это наглых мальчишек с тощими псами, что ли? Которые называют Кормака Руада увальнем и после этого остаются в живых?