Звени, монета, звени
– Угу, – хмыкаю я, – семейное, так сказать.
– Именно семейное. И не Владыке Гор в него лезть, потому как он – всего-навсего смертный по имени Илбрек Мак-Аррайд, а его уста – ничто по сравнению с Устами Всеблагих. Как ты думаешь, сын мой: пошел бы он против воли Четырех осознанно? Вот и я так считаю. И тем не менее мы стоим перед свершившимся фактом.
– Так не лучше ли вам в такой ситуации вообще ничего не делать? – задумчиво произносит Фрэнк. – Сидеть тут, хмельное попивать, песни петь и ждать, пока молния не ударит в нечестивца, камень не вывернется у него из-под ноги, кусок хлеба не встанет у него поперек горла? Не лучше ли предоставить Им Их законное право судить и карать?
Отец улыбается:
– То, что ты задался подобным вопросом, и хорошо, и плохо одновременно. Не перебивай! Хорошо тем, что когда трое делают схожие выводы из увиденного и услышанного, это означает, что они скорее всего на верном пути. А плохо… плохо тем, что то, до чего смогли додуматься трое, рано или поздно додумаются все остальные. И еще много чем – плохо…
Зрачки Фрэнка начинают напоминать копейные острия. Не мигая смотрит он на нас и молчит. Знает – рассказали не всё. И еще знает – не понравится ему то, что он услышит сейчас.
Страх, как не понравится…
Герб. Воин«Ты – кто? Ты – куда? Ты – зачем?»
Зеленый шелест. Зеленый шепот. Зеленый вздох. Влажный, густой. Успокаивающий.
Кажется, что остальные краски… умерли? Нет. Для того чтобы умереть, сначала нужно родиться. Существовать. Быть. А можно ли даже представить, что здесь когда-нибудь, с тех самых времен, когда Всеблагие – вечная Им хвала! – отделили частицу от Великого Ничто, были иные цвета?
Сверху – зелень, снизу – зелень, со всех сторон: обтекая, окружая, обволакивая – зелень.
Человек – черный, коричневый, бронзовый – и собака – серый, желтый, алый – настолько чужеродны, настолько нереальны здесь, что лишь присутствие друг друга не дает им кануть (камень в стоячий пруд, без размаха, просто разжав пальцы) и исчезнуть (тихий всплеск, дрожащие круги) навсегда в этом зеленом царстве.
А исчезнуть – нельзя. Человек это знает, поэтому и сжимает всё крепче и крепче рукоять меча, увитую медной проволокой, будто прикосновение это вливает в него уверенность. В холод стали уверенность, в свои силы, в верного пса, трусящего рядом.
В цель свою, от осознания которой кружится голова. В слова, услышанные нынче утром. Простые такие слова, потому что когда над пепелищем дома стоишь, который своими руками ставил, над телами детей своих стоишь – не бывает тогда других слов:
«На восток иди. К болотам. Дадут Всеблагие – дойдешь…»
Пес, кстати, тоже знает. И не потому вовсе, что прислушивается к бормотанию хозяина. Просто знает. Пока бегут лапы, пока стучит сердце, пока не сомкнулись клыки в последней, предсмертной хватке. Да и много ли нужно ему – лохматому внуку вольного волка, когда-то пришедшего к костру такого же вот человека. Пришел – и остался. Не за сладкий кусок, не за золоченый ошейник, не за возможность служить. За что же тогда? А не поймете вы. Раз вопросы такие задаете – не поймете. Может, так оно и лучше…
Псу тоже цель нужна, а цель – вот она. Идет рядом, размашистым, неутомимым шагом, брови хмурит. За клык свой железный то и дело хватается. Цель пса – хозяин. Друг. Покровитель. Бог. Пока идет он, пока жив, пока запах его, что ни с чем не спутать, не рассеялся – труси, пес, рядом. Помогай. Охраняй. Насмерть стой. А потом… А не надо – потом. Не важно – потом…
И кто скажет: чья цель важнее, чья правда главнее…
В этом я не признался бы ни кому.
Ни Гуайре Заике – прежнему отцу, с именем, обликом, взглядом которого у меня всегда ассоциировалось это короткое, емкое, наполненное глубинным смыслом слово – «отец». Ни Коранну Луатлаву – новому, приемному отцу, величайшему среди ныне живущих людей. Правителю, которому я дважды давал клятву верности. Человеку, которому я трижды был обязан жизнью. Ни брату Арту – самому близкому, самому дорогому человеку, от которого у меня не было тайн. Жизнью заплатившему за мою гордыню, и не расплатиться с ним вовеки.
В нарушение всех мыслимых клятв, в обход чести воина и совести члена рода Сильвеста Кеда, под самыми страшными пытками.
Никому.
Кроме Всеблагих, да не оставят Они своими милостями верного Своего слугу.
Так я думал до недавней поры…
Уехал проклятый Илбрек. Сбежал. Участи своей избегнул. И скрипел я зубами от ярости, губы в кровь кусал, глядя вслед колесницам рода Аррайд. Стучало в ушах: пока не закрыты ворота Ардкерра, пока не осела пыль под колесами – кинуться вслед. Белой молнией, каплями ливня. Догнать горячих коней, гордость конюшен Ронана Нехта (а лучших не сыскать во всем Пределе), будто смеясь над резвостью их и возниц искусством, рысью бешеной взлететь вверх, через бортики, над острыми копьями, успев заметить страх в ненавистных угольно-черных зрачках, и…
Клятва Ард-Ри. Нерушимый обет, свидетелями которого – Четыре. Нарушить который – хуже, чем позор, страшнее, чем смерть лютая. Не скрыться клятвопреступнику, не избежать возмездия: сурово и неумолимо приходит оно, ломает судьбу, жизнь, да и тело корежит. Не зря ведь шептали многие: мнил – только мнил! – Ард-Ри Меновиг нарушить закон и не отдать дочь свою в жены родному племяннику. Может, из-за близкого родства молодых, может, из-за опасения, что, родись ребенок, в котором сольется кровь двух ветвей потомков Сильвеста Первого, расколет он Предел, поправ обычай престолонаследия, данный свыше, а может, и по каким-то другим, одному ему ведомым причинам. Тяжкой болезнью и смертью заплатили Меновиг и жена его за это намерение, и лишь Всеблагие знают, что случилось бы, не одумайся Ард-Ри на смертном ложе…
Сказал Луатлав на пиру свадебном: «Всегда будут Илбрек, Трен и Ронан в моем доме желанными гостями, всегда вольны приходить и уходить из него, когда им вздумается даже если между нами случится война!», и были его слова услышаны. Даже если бы был забыт, затоптан в грязь долг хозяина по отношению к гостю, если бы решился Ард-Ри запятнать себя вероломством, верные воины поняли бы. Поддержали. Простили. Не простили бы – другие.
Поэтому и сдержал себя Бранн Мак-Сильвест, приемный сын Коранна Луатлава. Не посрамил памяти отца прежнего и имени отца нынешнего.
Знал Ард-Ри, чего это мне стоило, и, чтобы занять меня делом, да подальше от кровника, послал с небольшой свитой к Ронану Светлому. Великая честь молодому воину, не отмеченному пока славными деяниями – быть Устами Ард-Ри, послом к владыке могучему. Долгую ночь провели мы с моим приемным отцом наедине – совет держали. А наутро покинул я Ардкерр, увозя к Нехту два послания, два слова. Явное и тайное.
Что за явное слово – нетрудно сказать: давно, давно уже обещал Ронан повелителю и другу своему трижды по девять чистокровных скакунов для колесниц воинов королевских. Вот и пришла пора.
Рад Светлый Господин повелителю своему угодить. Дорогими дарами посланников наделил, на пиру богатом возле себя усадил. А кони ждут давно, не кони – заглядение. Статные, горячие, неутомимые. Каждого хозяин отбирал лично, придирчиво, чтобы ни малейшего изъяна, ни шерстинки не в масть.
С тайным же словом – много труднее. Тайное слово звучит: «Черный орел над вершинами гор крылья простер. Пора табуны в поля выводить, как встанет трава. Грянет скоро пир хмельной, так чаши готовь».
Через три дня, оставив свиту и табун, сам-друг, умчался я обратно, везя Луатлаву краткий ответ.
«Не подведу».
Мчался, что было сил, время обгоняя. На скаку – ел, на скаку – спал, из коней пот пополам с кровью выжимая, в усадьбах данников правителя на новых менял. Будто чувствовал – беда, будто стоял кто-то за плечом и шептал – скорее!
Не успел.
Два отца было у меня. Остался один.