Ненависть и ничего, кроме любви (СИ)

— Привет, — сухо бросает он, и мне не остается ничего другого, кроме как бросить такое же сухое «привет».
Но к счастью, Радецкий, сам того не зная, решил мою проблему, хотя мне показалось странным, что он так себя повел. Ведь последние две недели в универе я и вздохнуть не могла, чтобы он этого не заметил.
Наши стычки стали такими частыми, что уже перестали быть интересными, мы пререкались друг с другом в любой удобный момент, это стало почти смыслом жизни, и каждая лишняя минута, прожитая без саркастичного слова в его сторону, заставляла испытывать некое чувство острой необходимости найти самодовольную рожу Радецкого и срочно ему нахамить.
Он с новой силой начал меня задирать, новые шутки, новые острые фразочки и обидные словечки, которые я стойко выдерживала и парировала не менее остро. Правда, с каждым днем делать это становилось все труднее, мозг не успевал придумывать такое количество хамских ответов. Марк уже две недели занимался тем, что беспрестанно меня травил. Только к нему присоединился еще и Мартынов, и теперь они вдвоем отравляли мне жизнь, правда второй цеплялся к бедной Ирке, но отвечать-то за нее приходилось мне, потому как она едва в обморок не падала от одного Мартыновского вида, а хамить двоим уже задача со звездочкой. На этой передовой я осталась в гордом одиночестве.
Димка находит меня на кассе, я расплачиваюсь за наушники, и мы вместе идем до моего дома. Он всю дорогу шутит, к счастью, не на тему своей поездки, и не о том, каким бы хитрым образом взять меня с собой, поэтому над этими шутками я искренне смеюсь. У подъезда я немного повисела у друга на шее, а он, в свою очередь, расцеловал меня в обе щеки, и только после этого мы расстались.
На следующий день в институте меня ждал новый поток издательств Радецкого. Он начал еще с первой пары, но там я еще честно терпела — всё-таки выспалась, настроение было хорошее, но после похода к дипломному оно резко упало, ведь все мои расчеты он нещадно забраковал, разъяснил мои ошибки и сказал все исправить. Жаль у него не было печати со штампом «Все фигня. Переделать!» — ой как она бы ему пригодилась в этот момент.
— Что, Ворона, Бог кусочек сыра не послал? — Радецкий стоял у меня над ухом и осыпал новыми смешными (как он полагал), а на самом деле дебильными шутками.
— Марк, отвали по-хорошему, — как попугай повторяла я, тщетно пытаясь не вступать в конфликт.
Но как назло к нему присоединился и Мартынов, и теперь они в два голоса доставали меня и несчастную Ирку, которая пару дней назад всерьез собиралась перевестись в другой университет. Для успокоения нервов делаю глоток крепкого кофе, но он, как назло, оказывается остывшим и от того мерзким на вкус.
— Плохое настроение, Ворона? Не выспалась? — он противно щурится, но тут же продолжает, — нет, не может быть. Если бы не выспалась, это означало бы, что Фролов тебя ночью радовал перед отъездом, а ты какая-то нервная, одним словом, недотраханная.
— Я думала, ты исчерпал весь свой запас тупости, но ты продолжаешь меня удивлять! — протянула я нарочито медленно, делая вид, что мне скучно от его напрасной болтовни.
— Рыжая, а ты чего притихла? — звучит от Мартынова из-за чего Ира мгновенно напрягается, — тоже недотрах? Так ты не стесняйся, обращайся!
— Мартынов, тупость и грубость твои синонимы! — он зыркнул в мою сторону, словно молнию метнул, но меня так просто не проймешь.
— Ну что же Фирсов так не справляется, — вновь берет слово Радецкий, — не девушка, а мегера.
— Радецкий, ты боишься я тебя позабуду, поэтому пытаешься меня достать на две недели вперед?
— Какая ты догадливая. Хочу, чтобы ты думала обо мне каждую ночь до моего возвращения.
— Я не любительница смотреть ужасы перед сном! — отвечаю я с нажимом, чеканя каждое слово. Мои нервы натянулись, как струна и грозили лопнуть в любую секунду.
— Скопцова, а ты будешь обо мне вспоминать? — снова встревает Мартынов и Иру взглядом сверлит так, будто всей душой ждет от нее ответа, который Ирка априори дать ему не сможет.
 
— Ежедневно, Мартынов. Наверное, даже свечки в церкви ставить будет на нечаянную радость. Представляешь, приезжает автобус, а тебя там нет!
— Воронова, и не надейтесь, — усмехается Марк, — через две недели мы снова будем в строю.
— Ну может хоть мячом в голову тебе попадет, тоже радостно!
— Поверь мне, что бы там не случилось, — Марк вдруг наклоняется к самому уху, я даже чувствую его дыхание, от которого начинает сводить тело, — я всегда к тебе вернусь, — говорит он едва слышно и от его голоса у меня по позвоночнику бежит волна напряжения, и что-то сжимается в узел в районе солнечного сплетения, когда он добавляет, — отовсюду.
Я знаю, что ответить, слова уже пришли в голову, но почему-то сижу и молчу, пытаюсь говорить, но слова застревают в горле. Через неимоверные усилия я все же произношу:
— Не разбивай мои надежды так нещадно, — но это уже не то. Это поздно. Радецкий уже успел заметить мою нерешительность.
— Рыжик, а давай ты меня на прощание поцелуешь? — мне искренне хочется запустить чем-нибудь в надоедливого Мартынова. Ирка, старательно не обращающая внимание на его реплики, едва не подпрыгивает от такого бреда.
— Ради Бога, Мартынов, — кривлюсь я, лишь представив что-то подобное, — целоваться с тобой можно только по ошибке или в хмельном угаре.
— Да заткнись ты! — взрывается Егор. Ну все! Я уже открыла рот, чтобы послать нахала на все знакомые мне направления, но меня перебил совершенно незнакомый мне голос:
— Отвали от меня! — я в полнейшем неверии оборачиваюсь на Ирку, ведь голос принадлежит именно ей, — я не знаю, как разговаривать с человеком, у которого слышно, как в голове воет ветер, а все мысли связаны только с той частью, которая находится между ног, но все же скажу, а ты уж попытайся осознать: я в тебе не заинтересована. Никак! Ни видеть тебя, ни разговаривать с тобой, ни обниматься, ни целоваться я не хочу! Ты мне противен! Господи, да меня от одного вида твоего переворачивает! Оставь меня в покое!
Мартынову, как и всем свидетелям этой сцены не заметно за высокими рядами, а я-то прекрасно вижу, какой крупной дрожью трясутся Ирины ладони. Даже представить не могу насколько сложно дается такой поступок ей, которая априори не склонна к агрессии и грубости. Она затихает так же резко, как и заговорила, стоит и смотрит на опешившего и явно уязвленного Мартынова. Ира растеряна, и, по всей видимости, не знает, что делать дальше. Она словно зависла, даже не моргает. Я беру ее за клокочущую ладонь и тяну вниз на лавочку, и только после этого она перестает напоминать фарфоровую куклу.
Предвкушая ответ белобрысого придурка, особенно припоминая то, что случилось в кафе, я инстинктивно чуть отодвигаюсь вглубь ряда, подальше от парней. Но, на мое удивление, да и на удивление публики, чье внимание мы вновь завоевали, Мартынов просто разворачивается и уходит. Он молча поднимается к верхним рядам и занимает там место рядом с Мишей, который по обыкновению не учувствует в наших перепалках, а лишь молча наблюдает за всем этим безумием свысока.
Замечательно, одной проблемой стало меньше, но остается еще одна, и она прямо сейчас стоит совсем близко, хоть руку протяни и явственно ощути ее присутствие, и ухмыляется, изводя мои и без того потрепанные нервы.
— Мне тоже выступить перед публикой, чтобы ты меня в покое оставил?
— На меня это не подействует, Ворона, ты же знаешь, — и вдруг он в наглую усаживается рядом со мной, на небольшие свободное пространство, лишь чудом умещая туда свою задницу, — как же ты останешься одна на эти две недели… — тянет Марк.
— Тебя это должно волновать меньше всего.
— Если ты уже такая нервная, — даже не дослушав меня, продолжает Радецкий, — что же будет через две недели? — зачем-то слушаю его полушепот, хотя не улавливаю к чему он ведет, — будешь ли ты кидаться на людей как злая псина, — Марк делает короткую паузу, и наконец выдает то, чего и следовало ожидать изначально, — или как текущая сучка?