Любви хрустальный колокольчик

Мы выпили, наконец, по второй, стали закусывать, и Люба мне сказала:
— Ну ладно, сестренка. Я тебе специально все сразу вывалила про этого хмыря Валерку, чтобы он уже больше не путался у нас под ногами. А теперь, Жень, давай рассказывай ты. Ты у нас женщина сугубо серьезная, не то что я, горемыка, и несерьезных романов у тебя вроде бы быть не должно. Но я очень надеюсь, что ты мне не про этого идиота Сашу собираешься рассказать, если все же про него, то можешь даже рта не открывать, я про этого ненормального больше ничего слышать не могу. А если ты опять с ним связалась, то, значит, и сама такая же ненормальная и, стало быть, вы два сапога пара.
— Да нет, какой Саша, при чем тут он? Да он, я думаю, после всего того, что было, ближе чем на пушечный выстрел ко мне и не подойдет. Дело совсем в другом, даже и не знаю, как тебе сказать. Понимаешь… — Но больше я ничего сказать не успела, поскольку нетерпеливая моя слушательница довольно бесцеремонно меня перебила:
— После чего это всего он не появится? Ты что, все-таки виделась с этим придурком?
Делать нечего, сгоряча сболтнула лишнее, теперь и в самом деле надо было рассказывать. Ну, я и рассказала ей со всеми подробностями про пустое кафе, и про вилку в спине, и про сообщение по телевизору. Любаша смеялась так, что я стала бояться, как бы ей не стало плохо. Отсмеявшись, что произошло не так скоро, она назвала меня лихой бабой и согласилась, что, скорее всего, Саша в моей жизни не появится больше никогда. Плеснув в рюмку коньяку и выпив еще немного, она вдруг спохватилась:
— Ах да, извини, сестренка, ты ведь что-то рассказать хотела.
— Прежде всего я хотела поблагодарить тебя, Любаша. Ты даже и представить себе не можешь, что ты для меня сделала! Ты… В общем, отправив меня в Фирсановку, ты сделала для меня такое, что я даже слов не могу найти, чтобы выразить тебе свою признательность и благодарность! Ты дала мне единственный и неповторимый шанс в жизни. Я… — На этом месте я запнулась, чувствуя, как огромный комок подкатил к горлу, и пытаясь его сглотнуть.
Любаша ошеломленно смотрела на меня во все глаза, не понимая, за что я ее так усиленно благодарю, но начиная подозревать, что за моими словами стоит что-то весьма непростое.
— Если бы не ты, то я не встретила бы лучшего в мире человека. Он такой… такой… — И тут я все-таки разревелась.
Столько дней я крепилась, не плакала, а тут мы выпили, я немного расслабилась, и из меня буквально хлынул поток слез, я давилась, захлебывалась ими, пыталась что-то сказать Любе и не могла. Кажется, сестра никогда не видела меня плачущей и в первый момент совершенно растерялась, но потом вскочила, чуть не опрокинув стол, и обняла меня. Я ручьем разливалась у нее на груди. Люба, видя, что меня прорвало, сунула мне под нос рюмку с коньяком. Я выпила и не сразу, но постепенно стала успокаиваться.
— Ну ты даешь! Ох и напугала ты меня! Ты же никогда не плачешь, ты ж у нас железная. Уф-ф! Ну ладно, насчет благодарности я поняла, значит, ты с ним в Фирсановке и познакомилась, но вот реветь ты завязывай, а то у меня никаких нервов на тебя не хватит.
— Ничего я и не железная вовсе, я часто плачу, просто ты не видела никогда моих слез. Ох, Люба, Люба, ты ничего не понимаешь, он же не просто человек какой-нибудь, он единственный для меня.
— Конечно, пока ты его любишь, он будет для тебя единственным. Так я не понимаю, он что, на тебя ноль внимания?
Я даже обиделась на Любины слова:
— Ну ты что, с ума сошла?! Он меня очень любит. Он знаешь какой мне день рождения устроил?! — И я подробно рассказала ей, как провела этот день.
Любаша даже крякнула от восхищения. Но потом похлопала глазами, подумала немного и вернулась к тому же вопросу:
— Так! Теперь я, кажется, и вовсе ничего не понимаю. Ты его любишь, он, судя по тому, что вытворяет, тебя просто обожает. Тогда о чем это ты тут плачешь?
— Люба, Любочка. — Тут я опять заплакала. — Он умирает, Люба! Ему совсем немного осталось!
Люба замерла. По опыту своей жизни и своих знакомых, где каких только коллизий ни случалось, она, казалось бы, привыкла ко многому, но вот со смертью возлюбленных встречаться ей не приходилось. Родители, да, умирали, но любимые нет, и ей трудно было как-то сразу понять до конца, вникнуть в смысл моих слов. Она еще задавала мне какие-то вопросы, я отвечала на них как могла, но чувствовалось, что слушает она рассеянно, о чем-то думает. Я понимала ее потрясение, действительно, перед всесокрушающим фактом смерти все остальное казалось просто пустяками. Выпив с ней целую бутылку коньяку, мы были совсем трезвые, в другое время от такого количества выпитого мы с ней, как говорится, лыка бы не вязали, а сейчас нас ничего не брало. Совершенно неожиданно для меня Люба вдруг тоже горько заплакала. Она плакала и терла глаза руками.
 
— Господи! Что же это за жизнь! Кругом одни крохоборы, так и норовят на шею сесть и последний рубль из дома вынести. В кои-то веки встретился хороший человек, настоящий мужчина, так и тот умирает! Ну где же справедливость? Что же нам делать, сестренка? Как жить теперь, а? Нет никакой жизни, хоть в монастырь подавайся!
В первый момент, как Люба заплакала, я было встревожилась за нее, вот, думаю, достали человека. Но потом вспомнила, что она и всегда-то была на слезы легка, а тут еще и коньяк сыграл свою роль. Так что ничего страшного, пусть немного поплачет, коли охота пришла. Глядя, как она разливается, я вдруг засмеялась, у меня у самой еще слезы не просохли, а я все смеялась. Увидев это, Люба страшно обиделась:
— Чего гогочешь-то? Как сама небось плакала только что, так я тебя утешала, жалела, а ты надо мной смеешься, сердца у тебя нет, сестра называется!
— Сердце у меня есть, но в монастырь тебе все равно еще рановато, Любочка. Еще погуляй в свое удовольствие. Ну, если только ты в мужской монастырь собралась, тогда иди, конечно.
Люба подняла голову, посмотрела на меня все еще с обидой во взоре, но потом, видимо, до нее дошел смысл моего незатейливого юмора, и она полезла ко мне целоваться с еще мокрыми от слез щеками. Потом мы сели пить кофе и говорили о ее родителях, моих детях. О Володе мне говорить больше не хотелось, а Люба тоже из тактичности о нем не заговаривала, хотя ей наверняка хотелось узнать побольше. Но думала я о нем беспрестанно, о чем бы ни шел разговор, а после ухода Любы тем более.
* * *
На следующий день, 12 марта, у меня было много мелкой суеты, боялась даже, что не смогу сделать все намеченное за один день, но я очень старалась и успела. Я хотела уехать завтра в Фирсановку, на два дня раньше, чем обещала Володе, и ради этого готова была горы свернуть. Домой я попала только вечером, усталая донельзя, но довольная тем, что никакие дела не будут тянуть за душу. Отдохнула, поела и решительно набрала номер Володиного сотового телефона. Сначала долго, очень долго слышались длинные гудки, я ждала, но вот мне показалось, что кто-то в телефоне проявился, но почему-то молчит, и я, не выдержав этого непонятного молчания, громко закричала:
— Володя, Володя, это ты?!
Я услышала чей-то легкий, но явственный вздох, потом вдруг какой-то стук, и пошли короткие гудки. Я стала убеждать себя, что его телефон отключен или же где-то далеко лежит и Володя не слышит звонков, а первый звонок, это был просто сбой на линии, так бывает. Так действительно бывает, но мне не удавалось успокоиться. В тот миг меня всю, с головы до ног, пронзила какая-то мощная, но короткая вибрация, словно некий сгусток энергии прошел сквозь меня, прокатился по позвоночному столбу, болезненно отозвался во всех нервных стволах и разветвлениях. Очень странное ощущение, ничего подобного я раньше не испытывала. Даже когда я легла спать, мне все еще казалось, что мой организм сотрясается от какой-то неведомой вибрации, но уже более легкой и тихой.
Уснуть я долго не могла. А когда заснула, то мне приснился Володя. Сон был такой ясный, отчетливый. Словно я нахожусь в его доме в Фирсановке, раздается звонок в дверь, я открываю и вижу, что на пороге стоит Володя, рядом с ним маленькая девочка, он держит ее за руку. Личика девочки не разглядеть, она опустила головку, видны только светлые, льняные волосы, заплетенные в две косички. У Володи лицо очень ясное, светлое, с отчетливым румянцем, и вообще, чувствуется, что со здоровьем у него все прекрасно. Я отчего-то немного смущена, но рада, что он пришел, приглашаю его войти, но он не входит, смотрит на меня не отрываясь и улыбается. А потом вдруг ни с того ни с сего говорит, чтобы я не боялась, что все будет хорошо. Я спрашиваю его: а ты? Он отвечает, что теперь он мне уже больше не нужен. Я удивляюсь, хочу сказать, что он мне всегда нужен, но тут девочка начинает тянуть его за руку, он поворачивается и уходит ни разу не оглянувшись, а я смотрю ему вслед. Потом каким-то образом я оказываюсь в его комнате, собираюсь работать на Володином компьютере, вдруг слышу звон хрустальных колокольчиков и улыбаюсь. С этой счастливой улыбкой на губах я и проснулась. Полежала немного, вспоминая сон и раздумывая над ним. В общем-то сон совсем неплохой, ничего вроде страшного, даже наоборот: и Володя улыбался, и колокольчики звенели, но все же какую-то щемяще-тревожную ноту он оставил. Ну, нечего валяться, я ведь сегодня еду. Я вскочила и стала собираться.