Не говори маме (СИ)

«Вот тут она все время сидела, — рассказывает мне Дамир. Он работает на радиорынке неподалеку. — Как зовут, не знаю. Училка. Стихи читала. Выпивала, когда холодно, но не очень. Своих ждала».
«Своими» для бездомной бывшей учительницы начальных классов были невестка и сын. Каждый день они проходили здесь, под железнодорожным мостом платформы «Царицыно», по пути из дома на работу и обратно. Квартиру купили, продав другую — материнскую, трехкомнатную — в городе Видное. Пообещали жилплощадь и ей, но то ли денег не хватило, то ли совести… К себе не пустили: «Старая, пахнет, еще и дурная, пожар устроит — все на улице окажемся».
На улице оказалась только «училка». Днем она просила милостыню, по ночам спала в одном и том же проверенном подвале. Пока позволяла погода, пожилая женщина предпочитала оставаться на улице: любила природу. Царицыно — парк-музей, но есть и «дикая» часть. Туристов здесь не встретишь — разве что собачников, любителей пикников и таких, как «училка».
Поздним вечером 13 сентября было тепло и сухо. Бездомная сидела на лавочке. К ней подошел Мартин Лютаев. С собой у него была чекушка водки. Он предложил отойти под деревья, чтобы выпить. Когда оба оказались достаточно далеко от пешеходной дорожки, Лютаев приемом сбил женщину с ног, а потом продолжил бить по голове. Уже потерявшую сознание, он поднял ее за руку и перекинул через плечо, а затем нанес смертельный удар ножом в живот.
«Училку» звали Анна Николаевна Нелидова.
***
Самый большой в Красном Коммунаре универмаг «Праздничный» оказался крытым рынком с овощными и мясными рядами. Сейчас поздно, и они безлюдны. В темных холодильниках лежат пустые подносы. Шагающий впереди Илья уверенно петляет между прилавками и выводит меня к палатке с вывеской «Табак». Внутри есть жизнь. Я трижды повторяю продавщице свою просьбу, прежде чем она достает откуда-то сверху блок фиолетовых «Хитс». Товар, видимо, непопулярный. И цена московская.
— Только наличными, — говорит она при виде карты и смотрит на мою маску с черепами.
— У тебя полторы тысячи не будет? — спрашиваю я Илью. — Завтра сниму и отдам.
Он делает круглые глаза и мотает головой:
— Тут вроде банкомат у входа…
Мы возвращаемся. Мне отчего-то не по себе, но я не понимаю причины. Может, все дело в том, что я надеялась на шопинг с тележкой, в которую положила бы круассаны к завтраку и что-нибудь вроде варенья из сосновых шишек. Там такие крошечные маленькие шишечки, когда опускаешь их в горячий чай, они становятся совсем мягкими, а на вкус как елка. «Для поддержания здоровья и хорошего настроения рекомендуем принимать варенье по одной столовой ложке три раза в день!» — со вкусом читал папа этикетку на баночке, прежде чем плюхнуть вишнево-шишечную массу в креманку, и уже оттуда мы принимали по одной, а потом еще по одной — до тех пор, пока не начинали скрести ложками по дну.
Все бы отдала сейчас за маленькую сосновую шишку. Ни на какой шопинг я, конечно, уже не рассчитывала — разве что на нормальное освещение. Лампочка над банкоматом мелко моргает, но, по крайней мере, она здесь есть. Я достаю карту и вставляю ее в картоприемник. Илья продолжает наивно наблюдать за моими действиями. Я кое-как прикрываю кнопки рукой и ввожу ПИН-код: 2303. День и месяц рождения Марта. Снимаю пять тысяч с расчетом на то, что в ближайшее время другой такой возможности не представится. Мобильный сообщает из рюкзака о списании. Деньги у меня есть: их ежемесячно перечисляет на эту самую карту семья, которая живет сейчас в нашей московской квартире. Вернее, теперь уже моей: я — единственная наследница. Для поддержания здоровья и хорошего настроения рекомендуем не вспоминать о том, что сделала мама.
— Вот видишь — все в порядке! — возвещает рядом со мной жизнерадостный девчачий голос.
Я в панике поднимаю взгляд на Илью. А там не он.
— Ну что, пошли? — встряхивает кое-как подстриженным каре незнакомая девица, зачем-то напялившая одежду Ильи, а то и самого Илью. — Закроются же.
 
— Ты… — Еще никогда в жизни мне не было так страшно.
— Лол, — говорит уже Илья и двигает к выходу. Я — за ним, не сводя с него глаз. — Чего уставилась?
С бешеным сердцебиением и уже не вполне понимая, что делаю, я забираю свой блок стиков и прячу его в рюкзак, я очень, очень хочу на воздух.
— Илья?..
Она загадочно улыбается и не отвечает. Поправляет волосы. Поводит плечом. Метаморфоза кошмарна своей молниеносностью: Илья не переодевается в платье, не красит глаза и не нахлобучивает… (я пытаюсь сглотнуть, но нечего) парик. Его мимика, манеры, походка…
— Как ты это делаешь?
— У меня два голоса.
Мы наконец выходим на улицу. Я открываю и закрываю рот, будто задыхающаяся рыбка.
— У тебя — два тебя!
— Можно и так сказать. — Она отвешивает комичный поклон. Я пытаюсь втянуть шею в воротник куртки.
К нам семенит маленькая женщина с картонкой в руках — до этого она топталась возле дверей кавказского ресторана. На картонку наклеен лист бумаги с напечатанным на нем черно-белым портретом. Ниже крупно написано: «ЯНА». Черный крестик, молитва.
— Девочки!.. — говорит попрошайка. — Девочки!
Она тоже видит перед собой двух девочек, хотя у меня при первой встрече с Ильей никаких сомнений в его гендерной идентичности не возникло.
Я достаю и не глядя протягиваю ей двухсотрублевую купюру. Илья смотрит на нас и умильно улыбается.
— Перестань, пожалуйста. Это выглядит очень… странно.
Это выглядит как чертово расстройство личности.
— Джону нравится.
— А мне — нет!
Некоторое время мы идем молча. Я тщетно пытаюсь уложить увиденное в голове. Пока что там уйма вопросов — один идиотичнее другого. Наконец я выбираю, как мне кажется, максимально корректный:
— Ты где-то этому учился? Театральный кружок? Может, что-то цирковое?
— Не-а. Я всегда таким был.
Мальчик-девочка. Я вспоминаю все, что знаю о людях-андрогинах, театральном амплуа травести и, наконец, гендерфлюидности. Знаю я почти ничего.
— Прости, — мямлю я, отчаянно сожалея, что не слишком компетентна. — Если не секрет, кто тебе нравится? В смысле… Я имею в виду… Если тебе неприятно, можешь не отвечать.
— Что имею, то и введу! — Ответ, затертый до прорех, сквозь которые виднеется тупость, но сейчас он многое объясняет. Похоже, все-таки травести.
— Извини.
Я судорожно оглядываюсь по сторонам в поисках ориентиров и понимаю, что их нет. Слева дорога, за ней — череда гаражей, тусклые фонари, справа кусты, жилые дома, огоньки окон… Мне нужна остановка.
— Куда мы идем?
— А куда тебе надо?
Я с усилием вспоминаю.
— Электровозный проезд. Давай посмотрим по навигатору…
— Не надо, понял я, — говорит он и тащит меня под арку. Сворачивать приходится довольно резко. К тому же Илья ускоряется. — Тут покороче.
Наши шаги гулко звучат под сводом. Прямо над головой — чьи-то окна. Дом-многоножка с сотней рассеянных глаз. Во двор мы выходим уже втроем. По правую руку от Ильи семенит неизвестно откуда взявшееся худенькое существо в куртке не по росту. Капюшон мешает мне разглядеть лицо. Они о чем-то быстро перешептываются.
— Сорян, — говорит Илья. — У меня дела. Тут уже близко. — Он неопределенно кивает в сторону пустыря и девятиэтажек за ним. — Туда и направо. Будет твоя остановка.
Даже тот факт, что я совершенно не представляю, куда идти, не мешает мне радоваться избавлению от его двуличной компании. Я кидаю прощальный взгляд на нашу внезапную спутницу — да, это девушка, и то ли фонарь слишком неудачно отбрасывает тень, то ли половина ее лица — один сплошной синяк.
 
Сделав несколько робких шагов, я оглядываюсь: две тощие черные фигуры, короткая и длинная, неподвижно стоят под фонарем. Если бы сейчас они подняли руки и дружно помахали мне вслед, я поставила бы на своем рассудке крест.
«Яндекс.Карты» с ходу определяют, что никакой остановки поблизости нет. Я смутно вспоминаю фразу «по требованию» и цепляюсь за нее, потому что ничего более подходящего все равно не предвидится: ну конечно, здесь вполне может существовать остановка, о которой знают только краснокоммунарцы. И она где-то… там, за пустотой пустыря и доминошками домов. В крайнем случае я всегда могу вернуться к колледжу и начать сначала.