Не говори маме (СИ)

— В общем, он мечтает связать тебя и трахнуть.
Перед моими глазами мелькает тень. Здесь есть кто-то еще… Я пытаюсь повернуть голову, но ничего не получается. Мне плохо. Меня сейчас вырвет.
— Стейс, запри дверь. Останься, если хочешь. Преля, она готова. Давай.
Я не чувствую ладоней и пальцев. В гортани тоже анестезия.
— Джон, че ты гонишь, — с улыбочкой тянет Апрелев и не подходит.
— Илья. — Мой голос выходит из замороженного горла с жутким хрипом, онемение охватило переносицу и уже подбирается к ноздрям. Я не помню, как произносить слова, которые я знаю. — Твыа… ма…
— Ты дрянь, — усмехается Джон. — Не хочу к тебе прикасаться. Ты дала Преле. Че, как он, кстати? Ладно, сейчас узнаем. Ты так на него смотрела… На моего гаера. С первого дня. Прям жрала глазами. Понравился? А Терпигорев что говорит? Или он еще не знает? Преля, иди к ней, чего ты там прилип.
— Джон, да ладно тебе.
— Ты нагнал про секс, что ли? Ты охренел? — Джон спрыгивает с дивана, оказывается возле Ильи и звонко бьет его по голове. Стася вскрикивает. Я больше не могу стоять и сажусь на пол. — Охренел? — орет он и пинает его так, что тот отлетает к двери. — Ты охренел, да? Иди, сказал!
Я вижу, как у Ильи крупно трясутся кисти рук. Он водит ими по двери, будто шаманит. До меня с трудом доходит, что он пытается ухватиться за щеколду, но руки его не слушаются. Тогда он утыкается в створку лбом и глухо, безнадежно взвывает. Он воет и воет, человек не может издавать такие звуки. Стася не выдерживает — отпирает и распахивает дверь, выталкивает Илью наружу. Визжит:
— Замолчи! Замолчи!
Тот выпадает и ползет на четвереньках. Джон швыряет ему вслед пустую бутылку.
— Ссыкло!
— Эй, молодежь! Как дела? — весело кричит кто-то под окошком гаража. Тум-м. Удар в стену. От неожиданности все замирают. Спустя пару секунд звук повторяется: тум-м, тум-м, тум-м — со всех сторон сразу. И шаги. Прямо по крыше — так проминаются под ногами листы железа.
Первой приходит в себя Стася — она ближе всех к двери — и выскакивает наружу. Следом выламывается Джон. «Ха-ха, — несется с крыши, — ха-ха-ха!»
Когда все стихает, незнакомец спрыгивает вниз — под его ногами хрустят сухие ветки, сваленные за гаражом, — и снова стучит в стену. Не так, как в первый раз — словно молотом долбил, — а костяшками пальцев.
— Помощь нужна?
— Ны… — Я все еще мычу, как смертельно больное животное. — Ны-ет.
— Хорошо. Тогда ухожу.
Он правда уходит, но не тем путем, каким обычно попадаем сюда мы, а в сторону пустыря. Меня колотит, я лежу, обхватив себя руками, и не чувствую тела, слышу только, как стучат по полу подошвы ботинок. Кажется, это никогда не закончится, но в сумерках меня обнимают Машины руки.
  
И всё
 
— Ты не заболела?
Мне даже не приходится притворяться перед шершавой тетушкиной ладонью: меня знобит, я лежу под одеялом в пижаме с длинными рукавами и не могу справиться с дрожью. В горле саднит, руки и ноги словно выкручивают. Тетя Поля щупает мой лоб.
— Чем ты обычно лечишься?
— Шипучим аспирином.
Она цыкает и молча выходит из комнаты. Слышу, звонит кому-то по городскому. Надеюсь, это служба отстрела загнанных лошадей.
Маша просидела со мной в гараже несколько часов — до тех пор, пока я не смогла идти самостоятельно. Уложила меня на диван, накрыла своей курткой и напоила водой. Вроде я рассказала ей, что случилось, хотя не помню, чтобы вообще говорила. Помню ее рядом и то, что умом хотела пойти домой, но тело не слушалось, и я была благодарна ей за то, что она меня не торопит, а держит за руку и подносит стакан с водой, когда я только думаю о нем. Я мычала и чувствовала себя беспомощной, пыталась усилием воли побороть это состояние, но моя воля ломалась, кажется, я недолго спала, а когда проснулась и у меня получилось встать, она везла меня домой, как пьяную. Свет в салоне автобуса казался ослепительным, наверняка на нас смотрели пассажиры, мне жаль, что ей пришлось через это пройти, но она отперла дверь моими ключами — к счастью, тетя Поля была на смене — и осталась до утра, а в шесть потихоньку ушла, чтобы не создавать мне проблем. Написала, что все в порядке. Что волнуется за меня. И чтобы я держала ее в курсе моего самочувствия.
 
Как здорово, что меня это волнует, потому что если бы не тот мужик, который потоптался по гаражу, сейчас я бы думала и волновалась совсем о другом. Если бы вообще была способна думать и волноваться. Лет в четырнадцать, когда я впервые по-настоящему осознала существование смерти — никакого повода для мыслей о ней у меня не было, но она вдруг начала отчетливо проступать там, где раньше ее быть не могло: в книгах, разговорах друзей, даже на уроках и в рассказах учителей она всегда побеждала, — я вспомнила и того «старого кашку» из детской стоматологии. И долго, долго, действительно долго задавала себе вопрос, от которого проваливалась в невесомость: а что, если бы я с ним пошла?
Где бы я была сейчас? Была бы вообще?
И теперь, лежа в гнезде из одеял в тетушкиной квартире, я тру глаза, потому что от вещества, которое мне подмешали в тоник, болят глазные яблоки, — и снова, как тогда, вздрагиваю от понимания, насколько мне повезло. Я могу жить дальше. Самого страшного не случилось. Подумаешь, глаза… Еще думаю об Илье. О том, что он не послушался Джона. Впервые не сделал, что тот просил. Джон точно попытается его наказать, скорее всего, обратится к отбитым дружкам Стефы, которым ничего не стоит воткнуть в незнакомого человека нож. Лежу и пытаюсь понять, что бы я делала на месте Ильи. Сбежала бы… Присоединилась к шапито — только без животных, ненавижу, когда их мучают, — и ездила бы по разным городам. Безумно давно не была в цирке, но вряд ли там многое изменилось. Интересно, каким был бы его номер? Мужчина и женщина. Если сшить костюм из двух половинок, он мог бы разыгрывать целые пьесы, поворачиваясь к зрителям то одной, то другой стороной. А потом — в театр. Люди хлопали бы ему: это же так красиво и странно… Представляя себе это, я сама поворачиваюсь лицом к стенке и проваливаюсь в сон.
После обеда меня посещает участковый врач. Дежурно проверяет горло, щупает пухлыми пальцами гланды, заглядывает под нижние веки и произносит то самое «ОРВИ». Они с тетей Полей еще заседают на кухне, попивая чай и беседуя о своем, далеком от моего здоровья, когда меня вдруг набирает Машка.
— Я принесла тебе немного ада, — глухо говорит она. Кажется, прикрывает телефон ладонью. — У нас лекция. Слышала новости?
— Не-а, — говорю. — У меня нет телевизора.
— У Апрелевых газ взорвался. Пожар на половину дома.
«Митя», — думаю я, думаю очень громко:
— МИТЯ!
Засовываю босые ноги в кроссовки, натягиваю куртку поверх пижамы — телефон. Забыла. Возвращаюсь в комнату, не разуваясь, кидаю его в карман, но обратный путь уже преграждают тетя Поля и участковая — ни малейшего зазора.
— Ты куда? — причитает тетушка, растопырив руки. — Нельзя! Ложись! Горячка, Нин? Припадок? Что с ней делать-то?!
— Ваш внук, — говорю, одновременно пытаясь пробить заслон. — Митя. Димин сын.
Она хватается за сердце и жмется к дверному косяку. Я на бегу завязываю шарф.
— Что с ним, Май? Что с Митенькой?
— Пожар у Апрелевых, мне однокурсница позвонила.
— Гос-споди, — охает участковая и крестится, а тетушка скрывается в своей комнате и хлопает там ящиками. Кричит:
— Подожди, вместе поедем!
Пока она собирается, я шепотом выспрашиваю у врача, как вызвать такси. Вызываю. Закрываю за ней дверь. Оператор перезванивает мне, чтобы сказать, что машина у входа. А тети Поли еще нет.
 
Я захожу к ней впервые с тех пор, как сюда приехала. Она сидит на кровати, спрятав лицо в ладонях, и поднимает голову, только когда я касаюсь ее плеча.
— Все как ты говорила. Все так…
— Надо ехать. Такси внизу.
Я помогаю ей подняться, и мы идем к двери — просто удивительно, как быстро она берет себя в руки и по пути хватает все, что может пригодиться: ключи, кошелек, пачку одноразовых носовых платков, какие-то таблетки. Уже в подъезде оборачивается — и тут мне становится за нее страшно, настолько это растерянный взгляд. С таким взглядом спрашивают собственное имя и какой нынче год.