Не говори маме (СИ)

Кто-то позвал меня: «Девочка! Девочка!» Аквариум с рыбой стоял в центре лестничного пролета. Наверху кабинеты, внизу — гардероб и тоже кабинеты. Там, на первом этаже, поставив ногу на ступеньку, он и стоял. Показался мне стареньким, я так и подумала: «Старикашка, старый кашка» — но в пять лет я не умела определять возраст, возможно, он вовсе не был стар. Кашка улыбался мне щербатым ртом, в котором не хватало переднего зуба, и манил к себе рукой: «Иди сюда! Пойдем чего покажу!» Никто из родителей, сидевших перед кабинетами, не повернул головы: сквозь прутья, огораживавшие площадку, виднелись их черные спины. Как будто мы с Кашкой здесь одни, а те, другие, нарисованы на холсте. «Девочка! Девочка!» — повторял он и скалился, потихоньку поднимаясь все выше, а потом мама схватила меня за руку.
Сейчас я чувствую себя примерно так же.
— Поеду. — Мне приходится сползти с Машиных колен. — Заскочу в колледж. Интересно посмотреть, как там обстановка. Напишу тебе.
Я провожаю Машу до двери и возвращаюсь в постель, где меня ждет смутное нескончаемое сновидение, и оно продолжится с того, на чем оборвалось: я иду к Вике, которая сидит в библиотеке, чтобы предупредить ее об опасности и сказать, что в случае чего я не смогу помочь.
  
«Индиан Тоник» наносит последний удар
 
— Видел пост.
— Хм, — говорю я, потому что сок из вскрытого апельсина попадает мне прямо в глаз.
— Ты его выбесила.
Раздобыть мякоть апельсина без ножа — не слишком простая задача. Я с ней справляюсь, но в руках у меня оказывается нечто скукоженное и жалкое. Савва, впрочем, не брезгует.
— А я выпуск записала! — И правда, что означает этот ничтожный пост в сравнении с моей ночной работой? Но Савва почему-то не радуется вместе со мной. Он и раньше-то не казался оптимистом, а сейчас, когда он на больничной койке, от него волнами расходится ощущение беды.
— Выпуск, — повторяет он и трет лицо. — Это круто, но сколько человек его реально послушают? Твоя аудитория — да. Френды Джона… Сильно сомневаюсь. Понимаешь, пост вот он — глазами пробежал и все ясно. А до выпуска нужно еще добраться, скачать приложение, найти время… Сколько у тебя там, час? Вот прикинь — час потратить.
— Я всю ночь потратила!
— Ну это ты. У тебя другая мотивация. По-хорошему тебе нужно точно так же выложить тезисы в соцсети.
— Но я…
— Понимаю. Если ты мне доверяешь, могу сделать это у себя. У нас с ним много общих друзей.
Я доверяю. Текст, который я готовила для подкаста, сохранен в избранном в «телеграме», и он улетает к Савве быстрее, чем тот успевает дожевать последнюю апельсиновую дольку.
Мы сидим лицом к лицу, такие нелепые: непонятно, о чем еще говорить, вроде только пришла и уходить неловко, а у него на шее наушники, возле кровати — книга обложкой вверх: Кутзее, «Осень в Петербурге», — и я тут со своей фигней…
Маша пишет: «Про тебя пока все тихо. Все в шоке». И скидывает снимок той самой тумбочки на первом этаже возле гардероба. Сейчас на ней стоит фотография Вики с отрезанным черной лентой уголком.
Я молча разворачиваю телефон к Савве.
— Я не знал. Очень жаль.
— Жаль, — говорю я резче, чем собиралась, — что всем по фигу на два суицида подряд в одной нашей группе.
— Тебя по «санитарам» в суд ни разу не вызвали, а ты хочешь, чтобы кому-то было не по фигу на суициды в Красном Коммунаре.
— Да, хочу! — Я понимаю, что переборщила, когда Савва вскидывает ладони: «Тише, тише», — и наклоняюсь к нему, чтобы вернувшийся с перекура сосед по палате с ходу решил, что сборник сканвордов намного занимательнее нашей беседы. — Куда написать, чтобы Джоном заинтересовались?
Он тоже подается вперед, еще ближе — так, что я вижу гримасу боли на его лице. Шепчет:
— Никуда. Выходи из игры прямо сейчас. Ты сделала все, что можно, просто успокойся.
А меня пробирает мороз от кончиков пальцев на ногах до самой макушки: совсем недавно я советовала то же самое Вике, и она поступила именно так. Вышла из игры прямо под поезд Москва — Волгоград.
 
— А если не получится?..
Савва смотрит на меня сбоку, но я не могу настолько скосить глаза, чтобы поймать его взгляд, а если поверну голову, то уткнусь губами в его губы.
— Джон того не стоит.
Золотые слова. Мои же слова.
Мы разлетаемся в стороны, как столкнувшиеся бильярдные шары.
— Почему ты Барабашка?
— Как-нибудь потом расскажу.
— Договорились. Я пойду, ладно?
— Да, иди.
От него все еще фонит бедой — даже за дверью, в коридоре, мне в спину, когда я иду и чувствую, что иду не туда.
***
— Что ты наделала-а-а!
До чего же холодно. А здесь еще холоднее — может, близость земли? Открытое пространство? Близость открытой земли? Пространство близости?
И снова:
— Доча, что ты наделала?
Маша тихонько плачет, уткнувшись в мой шарф. Я не чувствую ничего особенного. Там, в гробу, не Вика — предмет, из которого она ушла. Твердый и холодный — я почувствовала это, когда целовала ее в лоб на прощание. Те же губы, лицо без макияжа. Грим, конечно, есть, но это не тональный крем и тушь, я читала, что покойников гримируют кремом «Балет», и сейчас на ее лице тот самый дешевый оттенок. И брови нарисованы черным карандашом. Я отчетливо его вижу. Викина голова откатилась под перрон, и ее доставали оттуда палкой — ту, которая смотрела на меня и тянулась губами к моим губам. Вик, ты неправильно меня поняла, слушай, в мире семь миллиардов семьсот тридцать один миллион шестьсот двадцать шесть тысяч человек, только представь, сколько из них нуждаются именно в тебе, просто пока об этом не знают. Вик, только в Москве двенадцать миллионов шестьсот тридцать тысяч двести восемьдесят девять. Сколько из них — твои? В Красном Коммунаре двадцать тысяч шестьсот семьдесят человек. А теперь — двадцать тысяч шестьсот шестьдесят девять.
Венок заказывала Маша. «От друзей». Если тебе интересно, он не плачет. Много курит, куртка у него новая. Поглядывает на парковку возле церкви — озяб, и еще заметно, что ему скучно.
Я принесла брошь. Того самого мотылька из бордового бисера и стразовых цепей, который тебе понравился. Его сделала моя московская подруга, она любит котов и книги Фредрика Бакмана. Это был подарок на день рождения. Роскошный мотыль, здоровенный. Пусть будет у тебя, вот здесь, под рукой.
Мы не едем на поминки в кафе: Стася как самая близкая подруга собирает всех у себя. Я, наверное, откажусь. Не хочу наблюдать за тем, как трагедия превращается в фарс с пьяным смехом, шуточками и обнимашками на балконе, когда никто уже и не помнит, зачем все вообще собрались. Я безумно устала и хочу домой. Двое копателей в замызганных брюках сноровисто втыкают в земляной холмик венки. Все потихоньку тянутся к автобусам, возле Вики остается только ее мама.
А мне на остановку.
— Майя!
Я настолько не ожидаю услышать этот голос, что замираю вместо того, чтобы ускорить шаг. А он подходит как ни в чем не бывало, можно подумать, только вчера распрощались:
— Ты разве не с нами?
Стоит — как на фото в «инстаграме»: челочка набок, в ушах «эйрподс», в пальцах сигарета, за спиной кладбище. Невозможно разглядеть, где оно заканчивается: склон оврага и тот утыкан крестами — и дальше, дальше, дальше…
— Нет.
— Жаль. Я хотел с тобой поговорить.
В его «я хотел» невыносимо много «я». Гораздо больше, чем всего остального, — за этим «я» должны бежать, откладывая в сторону все дела, тянуться, как к костру в мороз, путаться в ногах, поскальзываться, падать и подниматься, но спешить, спешить туда, где виднеется «я» Джона с протянутой навстречу рукой.
 
— Говори.
Он оглядывается на автобусы: все уже внутри, кто-то ведет под руку вмиг постаревшую маму Вики.
— Я так понял, предлагать взаимно удалить посты бессмысленно…
— Симпатичная куртка.
Джон непонимающе опускает взгляд на пламенеющий алым пуховик — этой паузы хватает для того, чтобы я продолжила путь.