Не говори маме (СИ)

— Ты как? Ты зачем? Что это сейчас было?
— Я… — Ноги меня совсем не держат, и футболка, которую я надела под свитер, промокла насквозь. Из-за этого холодно. — Вот же дура… Я дура, Маш.
Девушка, которая не могла ходить, поднимается с путей, делает несколько шагов вслед ушедшей электричке и падает. Авдеев подхватывает ее. Они целуются.
— Это уж точно.
— Мне нужно найти один фильм. Интересно, Джон его видел?
— Майя! — Она щелкает перед моим лицом пальцами. — Какой фильм? Какой Джон? Мы в больницу собирались!
— Да, в больницу…
Я хватаюсь за нее, и мы идем прочь. Внутри меня в замешательстве покачиваются весы, на одной чаше которых — то, что Джон, возможно, дернул идею своей «магии» из не самого известного, хоть и крутого кино, на другой — Илья, все еще не вылетевший из колледжа, и вера в чудо.
Спустя десяток наших медленных шагов у Маши звонит телефон. Она отвечает, в трубке слышен взволнованный девчачий голос. С ее лица снова сходит краска. Она прячет телефон в карман куртки, прижимает к груди апельсины и смотрит на меня, не моргая. А потом говорит:
— Бежим!
***
Да, Вика не сможет мне помочь — но не потому что я уеду, а она останется в Красном Коммунаре.
Маша подбегает к краю платформы, смотрит вниз и возвращается с перекошенным лицом, зажимая ладонью рот. От попыток сдержать рвоту по ее щекам текут слезы. Людей много, но туда никто не смотрит.
— Не ходи, — сипит она. — Там Вика.
К нам приближается девушка — видимо, та самая, что звонила. Молча по очереди нас обнимает. На экране ее смартфона — открытое приложение «вконтакте», она показывает что-то Маше, держа палец на нужных строчках. Я не лезу — может, личное, — но Маша, прочитав, передает смартфон мне: «Прощайте. Я ухожу. Мне не нужна магия, чтобы изменить будущее и даже настоящее».
Это я. Это мои слова. Но я не… Я не об этом говорила, Вик!
Затылок упирается в стену. Того самого вокзала, к которому я приехала два месяца назад и из дверей которого мне навстречу выбежала тетя Поля, но не потому что заждалась и рада видеть, а потому что на работу опаздывала.
Сейчас они тоже распахиваются и выпускают женщину в расстегнутом пуховике: она тоже бежит — с раскинутыми в стороны руками, я вижу ее со спины — бежит так, словно в эту самую спину ее ружьем толкают, испорченные химической завивкой редкие волосы торчат дыбом. Она кричит: «А-А-А!» Возле самого края ее хватают и держат, пытаются не пустить, а она все кричит «А-А-А!», и «Что ты наделала?!», и снова «А-А-А!». Маша и ее одногруппница плачут в сторонке. Я сползаю по стене и вдруг упираюсь взглядом в новенькую ярко-красную куртку — сперва она кровавым пятном маячит на периферии зрения, но на нее невозможно не обернуться. Куртка мне не знакома. Зато тот, кто в ней…
— Что ты делаешь?
Я не понимаю, как оказываюсь на ногах, и не помню, что было между стеной и этой курткой, просто в следующее мгновение она уже скрипит в моих стиснутых пальцах и я трясу его, трясу изо всех сил и ору громче Викиной мамы:
— Что ты делаешь? Что?.. Это же люди! Живые люди!!!
Все, кто до этого молча курил, или плакал, или шептался, смотрят теперь на нас — на меня и Джона. Я узнаю их лица: здесь много наших, из группы, и тех, кого я видела в колледже. Есть пассажиры поезда Москва — Волгоград. Есть мы. И еще долговязый мужик в черной одежде и с поднятым капюшоном стоит на краю и пристально смотрит на рельсы.
— Отойди от меня, психичка! — во весь голос возмущается Джон. — Иди отсюда. Кто-нибудь, уберите ее!
Но я вижу, что ему плевать. Он смеется надо мной — одними глазами и уголками губ. И отбивается, как от мелкой шавки, — тоже забавы ради.
— Крутой у тебя подкаст, Жданова, — шипит он мне на ухо, больно схватив за локоть и притянув к себе. — Поздравляю.
Наверняка читает «Медузу». Вот она, моя новая аудитория. Но это уже неважно.
— Ты убийца.
— Ой! — делано восклицает он для всех. — Вот кто бы говорил! — И только я слышу: «А ты докажи».
— Пойдем отсюда. — Это Маша. Она стискивает мою ладонь. — Всем и так все ясно.
 
— Ну и что тебе там ясно, Страхова? — не перестает кривляться Джон.
Мы с Машей силой заставляем друг друга уйти. Ехать к Савве уже поздно. Вместо вина Маша покупает водку, и я ей не перечу. Но впереди много работы. Теперь я точно знаю, что такого «стремного» вызнал обо мне Джон, но самым страшным были не эти его слова, а то, что произносил их именно он — тот же человек, который недавно пытался поцеловать меня в гараже. Прошло совсем немного времени, и вот он уже пытается меня растоптать. Как быстро все ломается. И как легко. Те самые мы, которые курили за колледжем и болтали о ерунде, — совсем не те.
Пока я режу апельсины, предназначенные для Саввы, Маша пластом ложится на мою кровать с бутылкой в руках и говорит: «У нее головы не было и рука вот так, как будто локоть в другую сторону, так ее маму жалко, она все видела». Я знаю, что даже если он расскажет обо мне сотне учеников нашего колледжа — я расскажу о нем тысячам.
Поэтому протягиваю плачущей Маше свои наушники. Не знаю, слушал ли Савва, успел ли. Это именно то, о чем Джон скоро разболтает всем. Да, Маш, голос мой. Но не совсем моя история. Моя история, понимаешь, закончилась, когда я приехала в Красный Коммунар. По крайней мере, мне так казалось. Но на самом деле я привезла ее с собой.
***
Двадцатого сентября, то есть вчера, двоих участников этой истории приговорили к тринадцати — тренера Руса — и шести — Родиона Ремизова — годам лишения свободы. Если бы Март был жив, он получил бы больше, чем Ремизов. Первые три убийства он совершил в одиночку. Возможно, Ремизов вообще не решился бы убивать бездомных, если бы не Март. Послушай про них. Про «училку», поэта и Рушку. Они были виноваты только в том, что существовали вокруг меня. В переходе на моей станции метро, возле парка, где я часто гуляла и кормила уток, в рюмочной, мимо которой проходила. А были еще другие, когда Март и Ремизов стали называть себя «санитарами» и убивали вместе. Нет, меня не вызывали в суд и ни о чем не спрашивали. Следователь — да, написал «ай-ай-ай». Не нужно им это. Хочешь знать, зачем я вот так подставилась, меня же легко узнать по голосу? С самого начала я ошибалась. Потому что действительно ничего не знала, и не хотела знать, и думала, что, если скажу об этом, мне сразу поверят и оставят меня в покое. Ничего подобного. «Как можно было не замечать такое?» Правда в том, что им самим наплевать. Им плевать на эту Анну, и этого Льва, и Елену тоже, у них глаза солью засыпаны. Мало кто думает об именах этих бездомных и о том, как они оказались на улице. Думают просто: они бомжи. Их ведь не так уж много на улицах — как думаешь, где они? Да в работных домах. Это выгодно. Пока есть такие дома, проблема не маячит перед глазами, она совсем маленькая, ма-алюсенькая, есть и поважнее. Работники за еду. Почти рабы. И иногда появляются такие вот «чистильщики» или «санитары» с мозгами, промытыми соляным раствором. Знаешь такое слово — «инфоповод»? Когда сначала шумят, шумят, возмущаются, расчехляют свои белые пальто, а потом — все.
В Москве я позволила себя затравить. Сейчас не позволю. Я не боюсь Джона. Просто уеду, если станет совсем тяжело. Куда? Может, в Питер. Сниму самую маленькую комнату в коммуналке, стану ходить по музеям и выставкам, заведу кота… И Митю с собой заберу. Все равно он здесь никому не нужен. Так странно: я совсем не знаю брата да и детей не особо люблю, а этот мелкий какой-то свой и привычный, и жалко его очень — получается, у него есть мы, а он живет в грязи и все время лежит один, в потолок смотрит. Заберу его, и будем жить-поживать. Ты слушай, а я пока поработаю немного, ладно? Нужно накидать план. Про то, как некий Джон… К черту — Иван Винник. Ладно, хорошо. Иван «Джон» Винник возомнил себя королем. Вся его свита состояла из двух придворных дам и шута, а королевством был товарный вагон, переделанный в гараж. А дальше? Дальше начали умирать люди. Или, если вам угодно, в нашей истории появилась магия…