Не говори маме (СИ)

— Ничесе. Ну заходи.
Она тащит Митю в комнату, я раздеваюсь и заглядываю к ним. Митя в ползунках уже сидит в кроватке и грызет пластиковое кольцо — потешный, жуть. Вокруг срач, а он знай себе улыбается.
— Можешь с ним поиграть, — равнодушно позволяет Стефа. — Мне уйти надо. Присмотришь?
— Конечно. — К такому повороту я готова не была. — А ты надолго?
— На часок. Еда его — на кухне.
Хлопок входной двери — и вот мы с человеком Митей смотрим друг на друга с одинаковой настороженностью.
— Я только руки вымою, ладно? — говорю.
— Ы-ы.
— На минутку выйду и сразу вернусь.
— Ы-ы!
— Значит, буду трогать тебя грязными. С коронавирусом. Как тебе такое, Илон Маск?
Человек Митя куксится, намекая, что мои манипуляции ему по барабану. Не договорились.
— Ладно, — вздыхаю я и вытаскиваю его из кроватки. Пахнет он так себе. Очень не очень пахнет. — Тебя хоть иногда здесь моют?
Так что сначала мы приводим себя в порядок и только потом отправляемся на поиски пропитания. Банка сухой смеси — это, видимо, оно и есть. Нужно вскипятить чайник.
— Газом у вас воняет… Или кажется?
Я все-таки разжигаю эту чертову горелку на плите, которая выглядит так, словно в нее прямым попаданием ударил снаряд, и спустя пятнадцать минут добываю кипяток. Этого времени как раз хватает, чтобы слегка отмыть найденную в коляске бутылочку с соской от коричневой субстанции, которая была в ней раньше.
Час давно прошел. И еще один. Когда мы с чистым и румяным человеком Митей заканчиваем говорить о политике и переходим к новостям культуры, в прихожей щелкает замок. Но это не Стефа. Мой незадачливый герой-любовник, похоже, решил, что попал не туда, а если и туда, то нужно срочно убираться обратно.
— А вот и дядя Илья, — тяну я сладенько. — Но мы же не будем его убивать? Или все-таки будем?
— Пусть скажет последнее слово! — как бы пищит моим же голосом Митя. — Суд выслушает его и вынесет приговор!
— И что это было? — обращаюсь я к Илье как обычно. Судя по выражению его лица, наши с Митей тирады не затронули в его семантическом поле ни единого знакомого смысла.
— А чего?
Стоит, ресницами хлопает — ну святая простота!
— Ладно, — говорю, — разувайся, заходи. Сестре своей позвонить можешь? Сказала, на часок — и нет ее.
— Забей, она может до завтра затусить.
— А как же…
Он как-то подозрительно не волнуется и тащит из холодильника бутылку пива. По правде говоря, это единственное, что там есть.
— Забей.
План похищения Мити приобретает в моей голове все более отчетливые очертания, но думать о племяннике пока рано. Мне позарез нужно, чтобы это двуличное трепло поработало на благо меня и моих будущих слов.
— Расскажи про эту вашу «магию». Как она работает?
Илья давится пивом, надсадно кашляет и мотает головой, похлопывая себя кулаком по впалой груди. Сипит:
— Хрен ее знает. — И снова пьет, чтобы протолкнуть застрявшее.
— Вы ложитесь на рельсы в определенном месте, верно? Разве не бывало такого, чтобы загаданное не сбылось?
— Да все сбывается. — От кашля у него начинают течь сопли, и теперь он то и дело утирает нос рукавом свитера. — Только, короче, нельзя загадывать чью-то смерть, иначе сам умрешь.
Кем писаны эти правила, без подсказок ясно. Чувствуется рука мастера.
— Умрешь, как Катя?
— Че за Катя?
— Катя, которой Джон отдал парик, а этот парик нашли потом на болоте, в рюкзаке, рядом с трупом ее отца.
— Джон не убивал, реально тебе говорю! — Я посматриваю на притихшего Митю: пригрелся и дрыхнет, несмотря на крики своего дядюшки. Прикладываю палец к губам, чтобы говорил потише, и Илья старается, но надолго его не хватает. Только на первую фразу: — Джон не убивал. — А дальше опять во всю глотку: — Он хотел отобрать парик, зассал, короче, что его к Катьке приплетут, потому что ее батя нашел парик в кустах рядом с ее трупом раньше ментов и пошел разбираться, что это за хуйня вообще, короче, не въехал и начал Джону угрожать, что у него есть улика. Джон его вызвал на встречу, тот на него матом про какое-то изнасилование и убийство, короче, и у него натурально припадок начался, Джон — на велик и свалил, чтобы еще одну мокруху на него не повесили.
 
— Подожди. — Это самая длинная речь, какую я от него слышала, и теперь с непривычки приходится стараться, чтобы отделить зерна от плевел, то есть смысл — от «короче», и хотя бы приблизительно выстроить логику. Катин отец нашел рядом с тем местом, где она погибла, парик и обвинил Джона сначала в изнасиловании, а потом и в убийстве дочери. Они встретились, Джон надеялся вернуть парик, но испугался и уехал, когда Катиному отцу стало плохо. — Но откуда тогда Катин папа узнал, что Джон имеет отношение к этому парику?
— Он просто всем в рожу его тыкал и спрашивал, вот ему и сказали, что это бабки Джона парик: она в нем ходила, пока от рака не умерла.
Да ты и впрямь сокровище. Бесценный кадр. Страшно представить, сколько подобного хлама хранится в твоей голове.
— В общем, никакой магии…
— Че? — вскидывается Илья. От звука его голоса у меня начинают ныть зубы.
— Потише: ребенок спит. Напомни, — говорю, — где это ваше… место силы?
Молчит. То ли нарочно, то ли не расслышал вопроса.
— Где бывшее капище?
— Спроси у Джона.
Я ухожу, чтобы засунуть сопящего Митю в комбинезон. Застегиваю молнии и шиплю от злости. Тварь подкаблучная! Митя хнычет сквозь сон, и я прижимаю его к себе, одновременно пытаясь обуться. Какая же тварь.
Коляска стоит на прежнем месте. С Ильей я не прощаюсь.
***
Тетушка кричит, но у нее получается делать это шепотом.
— Он не кукла! Нельзя просто взять его и унести! Это воровство! Ты украла ребенка!
— Нет, не украла. Он в гостях у бабушки.
Тут она вцепляется в свои химические кудряшки так, что те распрямляются.
— Они могут подать в розыск. Заявить на тебя в полицию.
— И пускай. — Я сама себе удивляюсь: хотя тетушка и права, мне не страшно, а скорее смешно. — Не терпится рассказать, как Стефа оставила меня с ним и ушла «на часок». И да, пусть полицейские заодно зайдут в гости к Апрелевым. Так, посмотреть бытовые условия.
— Можно подумать, у нас с тобой есть эти «условия», — шепчет она, слегка успокоившись. — Ох, Майка, что ты наделала… Она несовершеннолетняя, у ребенка есть опекун — ее отец. Где-то был записан его телефон…
— Митя, — говорю я, пока она листает в прихожей свой блокнот. — Его Митя зовут.
— А… Алло, Виктор! — Ну все. Я ухожу на кухню и через занавеску смотрю, как расплывается вокруг фонаря шар желтого света. — Это Полина, да. Твой внук у нас. Малой у нас, говорю! Приходите и забирайте. Ну как получилось: дочь твоя… Дочь, говорю, твоя! Ай…
За спиной звенят тарелки: переставляет их в сушилку, будто нет ничего важнее.
— Трубку бросил. Даже не сказал, когда приедет.
— Теперь он изобьет свою дочь, — чеканю я, — а Митя вернется в квартиру, заваленную говном до потолка.
— Ну и что, что я, по-твоему, должна была сделать?
— Забрать его.
— Майка… — Я чувствую, что тетя больше не злится. Тарелки тоже затихают — она встает рядом и щупает пальцем землю в цветочном горшке. — Я все понимаю, но куда забрать? Кто с ним сидеть будет? Я на работе постоянно. Ты учишься… А девка эта мне здесь не нужна. Думаешь, если она там сидит в говне, то с собой его не притащит? Вернется Дима, тогда решим. Но пока нет другого выхода, понимаешь?
— У них в квартире газом пахнет. Если рванет, вы…
— Ерунды не говори, — перебивает она. В дверь уже звонят. Митя в моей комнате поднимает рев, но тетя Поля жестом запрещает мне туда идти. Я так и смотрю на фонарь, пока она передает Митю через порог старшему Апрелеву.
   
Инфоповод
 
После того как Савва попал в больницу, Джон на время оставил меня в покое. То ли размышлял, то ли боялся, то ли — самый маловероятный вариант — в его спятивших мозгах зародилось новое понимание реальности. Той самой реальности, в которой он никакой не король, а взрослый и, скорее всего, вменяемый парень. В любую секунду Савва мог чудесным образом излечиться от амнезии и вспомнить лица тех, кто на него напал, а если не вспомнить, то разглядеть их на записи с видеорегистратора. И его королевское величество вверх тормашками свалится со своего трона. Уверена, что он это понимал. Понимал и делал вид, будто мы не знакомы. Ни взгляда в мою сторону. А на случай, если я вдруг захочу покуситься на его честь сама, Джон окружил себя все той же свитой: Стася, Вика и позади всех, как чумной, — Илья.