Малыш от генерального (СИ)

Я хотел Аглаю на работе. Собранную, серьезную. Под столом, на столе – пофиг где.
Хотел в машине. Перепуганную, зажатую. Вытянуть, наконец, ее из угла и отшлифовать сладкой попой кожаные сиденья.
Хотел дома.
Наверное, это желание и сыграло со мной злую шутку. Собственная память ударила из главного оружия тогда, когда не ждал. А прояснилось в голове, когда стало уже слишком поздно.
* * *
Кошмары снятся всем. Кому-то чаще, кому-то реже. Раньше я был из числа первых. Проснуться среди ночи в холодном поту было нормой.
Иногда просыпался от крика. Иногда спокойный внешне, но спекшийся от ужаса внутри.
Когда теряешь самого близкого человека, нормы нет. Комфортно не спать двое суток подряд, а потом вырубаться поперек кровати без сновидений. Комфортно после очередного привета из мира Морфея молотить боксерскую грушу или пробегать десять километров по ночному городу.
Комфортно изматывать себя в хлам, давать гневу выйти, пока он не выплеснулся на близких, друзей или подчиненных.
За границами сна комфортно... Терпимо везде. А там, во сне, когда не знаешь, что это все ложь, садистская игра воображения, тяжко.
За последние три года я уже почти отвык от этого «тяжко». Не каждую боль можно вылечить, но со временем рубцуются любые раны. Поначалу ненавидишь себя за желание жить. С отвращением смотришь в зеркало.
Потом смиряешься с гнилой натурой. Все с тем же отвращением пялишься по сторонам. Вводишь в свой дом новых женщин. Не закрывая глаз, честно, без иллюзий берёшь все, что требует тело.
Раз. Другой. Третий...
Пока это не станет обыденным и нормальным.
Учишься, не путаясь, называть их по именам. Выслушиваешь бред, который несут. Меняешь, когда терпение подходит к финалу. Как носки.
По прежним меркам – существуешь. По меркам большинства – живешь.
В достатке, роскоши, не ограничивая себя каким-то строгим ассортиментом тел.
И так до очередного звоночка – сна. От которого и тело, и душу выворачивает наизнанку, снова откинув в стадию отвращения.
* * *
В этот раз мне было особенно тяжко. Я видел не минуты прощания в больнице, не ту Настю, которая убила меня своей последней просьбой. А ненормальную девчонку, которую встретил в первый раз и сразу влюбился.
Даже платье на ней было то самое – легкомысленное, голубое, со смешным мультяшным принтом на груди и белым воротничком под горлом.
Если бы не тяжелый фотоаппарат на шее, я бы ни за что не поверил, что передо мной фотограф. Она больше походила на актрису, сбежавшую со съемок детской передачи. Такую милую, нереальную... У меня, уставшего от бесконечных проблем и недосыпа, не было ни одного шанса против этой необычной девчонки.
Прямо на парковке, дожидаясь машину, я покорно позволил ей скормить мне пачку отвратительного шоколадного мороженого, привязать к запястью воздушный шарик и поцеловать.
Потом Настя до сорванных связок спорила, что целовала не она, а я решил языком слизать с её губ шоколадные крошки, но слишком увлёкся. Правда, наверное, была где-то посередине, но поцелуй я не смог забыть ни спустя год после её смерти, ни сейчас.
Невозможно было противостоять этим губам. Нежным, со вкусом ванили, податливым. Мне хотелось ласкать их языком, губами снова и снова. Срывать стоны. Воровать дыхание, чтобы пропитаться этой сумасшедшей насквозь.
Мне просто необходим был её отклик, и я напирал.
– Еще! – обхватывал ладонью затылок.
– Сладкая, – толкался языком в её рот.
– Откуда ты такая взялась? – Отрывался на миг, чтобы опять накрыть ванильные губы.
И целовать.
Целовать.
Сминать тело в руках.
Целовать ещё глубже и наглее. Как свое. Без спроса и стеснения.
Скользить ладонями по телу. Изучать на ощупь то, что уже успел облизать взглядом.
Никогда не чувствовал ничего приятнее в жизни. 
Обычно просыпаться после этого сна было худшей из мук. Мой личный самый гадкий вид пробуждения.
Но в этот раз я очнулся не от привычного внутреннего толчка, высадки на грешную землю, а от стона. Женского, грудного, слишком отчаянного, чтобы быть сном. 
 
* * *
– Аглая? – После сна быстро сфокусироваться не удалось. Я вначале почувствовал под собой женское тело и уже потом понял, кто это.
Вместо ответа в темноте со вздохом поднялась и опустилась обнаженная грудь. В лунном свете я смог рассмотреть лишь острые вершинки и задранную до самой шеи ночную сорочку. Совершенная картина. Только оставалось не понятным, как я ее заслужил.
– Что ты здесь делаешь? – прохрипел севшим голосом.
Вопрос, наверное, был неправильным. Даже не наверное, а точно! Возмездие последовало незамедлительно. Стоило закончить фразу, расслабленное тело подо мной напряглось, глаза странно блеснули и меня толчком опрокинули на спину.
– Боже... Дура... Какая я дура!
Аглая рванула с кровати с такой скоростью, будто увидела ту самую мертвую крысу из отеля. Я чудом успел перехватить ее за руку, но вот удержать не смог.
– Не смей ко мне прикасаться!
Возможно, показалось, но эти слова она произнесла со всхлипом, словно вот-вот готова была зарыдать.
– Аглая, подожди!
Как слепой котенок, я принялся махать в темноте руками, пытаясь вновь достать ее. Но всего за миг Аглая отшатнулась от меня до стенки.
– Не трогай! – прорычала уже со злостью.
– Ты можешь объяснить, что случилось?
Не глядя, я хлопнул по кнопке ночника и прыжком слетел с матраса. Пока кое-кто не сбежал, нужно было выяснить, что здесь произошло.
План был хорош, но, не позволив приблизиться к себе и на полметра, Аглая выставила вперед руки.
– Не надо... Пожалуйста, – она тяжело сглотнула. – Это я виновата. Я неправильно поняла. Ты стонал. Очень громко. Болезненно. Я подумала, что тебе плохо. Зашла сюда, а ты...
Словно из нее вытянули все силы, руки моей мышки плетьми повисли вдоль тела, голова опустилась, и лишь пальцы, как у настоящего бойца, сжались в кулаки.
– А я затянул тебя в кровать... – фразу я завершил за нее сам. Голову над этим ломать не пришлось. Пальцы еще помнили прикосновение к нежной коже. Кое-что другое, в пижамных штанах, тоже помнило. Довольно болезненно.
– Идиотка. Зачем я вообще согласилась жить с тобой под одной крышей?!
Аглая, казалось, даже ниже стала. Совсем девочка. В короткой ночной сорочке, обычной, без кружев и бантиков. Со спутанными волосами. Босая... От одного только ее вида хотелось врезать себе по лицу. Хорошенько, чтобы отлетел от нее подальше и не смел прикасаться.
Жаль, ударить так не получилось бы при всем желании.
– Прости.
Преграды между нами больше не было. Я качнулся вперед. Быстрым поцелуем коснулся лба, горячего, как в лихорадке.
– Не нужно... – Словно сделал больно, Аглая отвернулась.
– Прости меня. – Взяв за подбородок, повернул ее снова лицом к себе. – Это был сон. Просто сон. Иногда мне снится... всякое. Надо было оттолкнуть или ударить посильнее. Без жалости.
Мой взгляд против воли спустился к ее зацелованным подпухшим губам. Затем скользнул ниже – к шее, на которой уже виднелось красное пятно, к краю ночной сорочки, за которой часто поднималась упругая грудь.
Кончиками пальцев прошелся по руке. Едва касаясь, чувствуя дрожь.
Не дрожат так от страха или злости. Ту дрожь я знал. Ее невозможно спутать ни с чем, как невозможно и забыть. Дрожь Аглаи была совсем другой.
Мою мышку колотило не от ужаса или ярости. Она тряслась от желания! Такого же, с каким я боролся постоянно. Такого, из-за которого она позволила оставить на себе засос, не оттолкнула и не ударила.
Среди нас двоих был идиот, но точно не эта сладкая девочка.
– Пожалуйста, прости.
От открытия меня обдало таким жаром, что во рту все пересохло. Упрямая мышка, которой я так бредил, пришла сама. Захотела спасти. Поддалась...
Мысли о сне отошли куда-то далеко, на самую границу сознания. Не было здесь больше никаких призраков прошлого. В голове и перед глазами осталась одна она, девочка моя испуганная.