Вельяминовы. За горизонт. Книга 1 (СИ)
– Тайное всегда становится явным. Не бывает бесследно пропавших людей. Мы нашли соратников по партии, товарищей по оружию, а теперь я отыскал графиню Сечени. Малышка знает, что мы еще увидимся. Она и шагу не сделает, в сторону секретной службы. Тем более, у нас есть фото, с ее любовником. Феникс хочет с ним увидеться, приватным образом. Это мы тоже организуем…
Закурив, Рауфф велел шоферу: «В Хитроу».
Посуда на кухне в квартирке была разномастной. Джон приносил сюда тарелки и чашки из городского особняка, пряча их в портфеле. Иногда он покупал дешевые вещи в одной из многочисленных лавок старьевщиков, усеивающих район.
В открытое окно слышалось пение дрозда. Птица уселась на сверкающей каплями ветке каштана, в парке напротив. На чугунной сковородке шипел хороший кусок говядины, в щербатой, эмалированной кастрюле, варилась картошка. Сливки налили в антикварный, потрескавшийся молочник, бело-голубого фаянса. Кофе они держали в жестяной, оранжевой банке, с надписью: «Cadbury Cocoa».
Рука горела, словно в огне. Адель повертела запястьем, с красными, вздувшимися пятнами. Пузырьки чесались, она сглотнула слезы:
– Я объяснила ему, что обожглась. Он целовал мою руку, просил меня быть осторожней… – из приоткрытой двери до нее доносилось спокойное дыхание.
Перевернув стейк, потыкав картошку вилкой, Адель, на цыпочках, отправилась в прихожую. Сумочка валялась на полу, со сброшенным жакетом. Шелковый, итальянский платок змеился в углу. Одернув юбку, она поправила накинутую на плечи, смятую блузку:
– Он даже не повел меня в спальню, когда я пришла. Он соскучился, мы две недели не виделись, то есть так не виделись… – рука коснулась золотой цепочки, с кулоном, индийского аметиста:
– Опять придется врать маме. Хотя бы Сабина уехала, не надо лгать еще и ей… – Адель никогда не прятала от сестры вещи, или шкатулку с драгоценностями:
– Хорошо, что она последние пять лет жила в Кембридже, – Адель достала из сумочки тюбик с мазью, – она почти не обращала внимания на мои новые приобретения… – Адель старалась не носить подарки герцога при семье, но иногда этого было не избежать:
– Как на день рождения тети Марты, весной, – мрачно подумала она, – Джон попросил меня прийти в жемчужном ожерелье, его подарке. Ему было приятно, а мне пришлось врать маме, что я купила вещь с большой скидкой… – прохладная мазь легла на воспаление. Семейный врач прописал Адели средство от экземы:
– Давно не было такого раздражения… – девушка подавила слезы, – все из-за Вахида, то есть Рауффа… – вернувшись на кухню, выключив газ под стейком, она накрыла сковороду тарелкой.
Адель не хотела думать о немце. Устроившись на подоконнике, она ждала, пока пройдет зуд, в расчесанном, распухшем запястье. Она не спрашивала у Вахида о ребенке:
– Его нет и не было, – повторяла себе Адель, бредя домой, из привокзального пансиона, – я не буду о нем вспоминать, и все пройдет. Может быть, он умер. Вахид ничего о нем не говорил… – в особняке царила тишина.
Густи с юным Вороном отправились на Ганновер-сквер, отчим был в музее, мать с Паулем и младшими еще не приехала из Хариджа. Налив ванну, Адель плеснула в стакан виски, из бара в гостиной:
– Никто ничего не заметит, все бутылки початые… – она плакала, сидя в горячей воде, чувствуя на языке привкус дубовых листьев и влажного мха:
– Так меньше пахнет им… – Адель затошнило, – меня сейчас вывернет… – к аромату сандала примешивалось веяние увядших, подгнивших роз. Забрав букет, Адель швырнула цветы в первый попавшийся мусорный бак, по дороге:
– Джон тоже принес розы… – пышная корзина осталась в гостиной, – и он тоже пользуется сандалом… – к горлу подступила волна тошноты. Адель испугалась:
– Джон всегда осторожен. Только что все закончилось. Нет, все из-за нацистского мерзавца… – Вахид курил, поглаживая ее растрепанные волосы, темного каштана. Отвернувшись, Адель закашлялась:
– Мне надо беречь голос, при мне нельзя курить… – сидя на подоконнике, девушка сжала кулаки:
– Он потушил сигарету, о мое плечо… – дома она смазала ожог, заклеив его пластырем:
– В театре новая гримерша, – безмятежно улыбнулась Адель Джону, – стажер. У нее щипцы из рук вываливаются. Ничего страшного, хуже, если бы это была щека… – Адель не сомневалась, что, ослушайся, она Вахида, так и случится:
– Тот молодой мерзавец обещал исполосовать меня бритвой… – поднявшись, она слила воду с картошки, – и не только меня, но и всю семью… – горячий пар ударил в лицо, Адель часто подышала. На столе, в бумажном пакете, лежала свежая клубника:
– Он завтра едет в Банбери, на выходные. Он смеялся, что дети, наверное, объелись ягодами… – Адель, мимолетно, вспомнила, что хотела поговорить с Джоном о браке. Она потрясла картошкой, держа пустую кастрюлю над огнем:
– Какой брак? Я ему не нужна, я только развлечение. Если я ему скажу о нацисте… – рука опять заболела, – он меня немедленно бросит. То есть он заставит меня сидеть на бесконечных допросах, рассказывать о случившемся… – Адель едва не выронила кастрюлю:
– Никогда такого не будет. Но получается, что Циона связана с нацистами. Она работала в подполье, в Венгрии, с документами графини Сечени, то есть тети Цилы. Рауфф просил передать ей привет, из Будапешта… – Адель покусала сухие губы:
– Это не мое дело. Джон мне никогда не поверит, если я начну порочить его жену. Он говорит, что не любит ее, что она больна, что он живет с ней из чувства долга, но все мужчины так говорят…
Адель приглашали на свидания женатые патроны оперы, меценаты, зачастую много старше ее:
– Некоторые дирижеры с исполнителями тоже, – мрачно подумала она, – у всех жены, как на подбор, больны или немощны. Джон мне врет, но и я ему вру, насчет нациста. То есть не говорю правды… – она подумала об осенней поездке, в Будапешт:
– Хорошо, что мы с Генриком увидимся, с ним всегда легко… – сбивая пюре, Адель твердо сказала себе:
– Не мое дело, что от нее хочет Рауфф. Я позвоню, изменив голос, передам привет, и все… – ласковая рука взяла венчик, герцог обнял ее сзади:
– Пахнет очень вкусно… – он потерся небритым подбородком о нежное плечо, – отдохни, я накрою на стол. Вино как раз нужной температуры… – он кивнул на бутылку винтажного бордо. Адель улыбнулась:
– На премьере тебя не хватало. Полковник Бадер очень хорошо выступал. Он вспомнил покойного дядю Стивена, его побег из крепости Кольдиц, на дельтаплане. Он тоже сидел там, когда попал в плен… – Джон согласился:
– Он отличный оратор. Завтра в Банбери я все увижу, с ребятишками. Заодно накормлю их обедом, в пабе… – голос Адели был спокойным:
– Вы пойдете на утренний сеанс… – Джон попробовал пюре:
– Где-то у нас завалялся мускатный орех. В этой банке, точно… – он добавил и соли:
– Да, на семейный просмотр, в одиннадцать. Полина душу продаст за воздушную кукурузу, а Маленький Джон неравнодушен к американским сосискам. Садись, не стой… – он прижался губами к сладкой шее, поцеловал каштановую прядь:
– Она ничего не говорит, насчет развода. Она вообще какая-то отстраненная, наверное, думает о работе… – он отодвинул стул, для Адели:
– Стейк, салат, картошка и клубника со сливками. После обеда попьем кофе, и мне пора ехать… – он подмигнул девушке, – то есть я уеду после десерта… – дрозд вспорхнул с ветки в яркое, очистившееся от туч, небо. Каштан зашумел под легким ветром. Адель вспомнила:
– Под раскидистым каштаном, предали средь бела дня, я тебя, а ты меня…
Отпив вина, она заставила себя весело сказать: «Отличный винтаж, милый».
Банбери
Пышную пену капучино посыпали бежевой корицей. Чашку принес лакей, на серебряном подносе. Он оставил кофе на бюро ее светлости, розового дерева, рядом с отпечатанным на атласной бумаге, с монограммой, меню:
– Обед, суп прентаньер, мусс из лосося, дуврская камбала, клубника со сливками. Ужин… – длинные пальцы повертели карточку: