Вельяминовы. За горизонт. Книга 1 (СИ)
– Я не верю, она не… – на нее смотрели голубые, затуманившиеся глаза. Зоя повернула голову. Ремень, с треском, лопнул. Тонкая рука поднялась, удерживая небольшую икону:
– Не сгинь во тьме… – Маша услышала знакомый, женский голос, – не пропади в пучине, Мария, вырвись из-под земли сырой. Ищи отца, ищи Волка… – голос исходил не от Зои:
– Радио, – поняла Маша, – как будто это радио. Зоя не сама говорит… – зубы девушки застучали, голова закружилась. Икона, качнувшись, осенила Машу крестным знамением:
– Это тоже делает не Зоя… – успела подумать Маша, – она где-то в другом мире. Она меня перекрестила, то есть не она… – девушка уловила почти неслышный шепот:
– Иисус умер за грехи наши. Иди, Мария, иди ему навстречу… – сердце Маши беспорядочно забилось. Не смотря на койку, за спиной, не вслушиваясь в далекий голос, девушка выскочила в коридор.
Наташа Журавлева попросила водителя такси остановить машину рядом с деревянным навесом, конечной станцией автобуса. Отсюда до больницы было еще минут десять хода. Тропинка вела по заваленной сугробами, боковой аллее ныне заброшенного парка. К госпиталю вела и наезженная дорога, но Наташа не хотела появляться у главного подъезда. Матушка Вера обещала встретить ее на аллее и провести в больницу через служебный двор. Пальцы, с алым маникюром, протянули шоферу купюру:
– Ждите меня здесь, я через полчаса вернусь… – визит к Зое обещал стать коротким.
Наташа надела старое, сшитое в Москве, после войны, пальто. Вещь болталась в груди:
– С отпуском в Крыму, с переездом, я похудела – довольно подумала Журавлева, – правильно говорят, от хлопот сбрасывают вес…
Сапожки скрипели по свежему снегу. Она издалека заметила темную фигуру матушки Веры, под раскидистым дубом. Промороженные листья дерева неприятно шелестели, под легким ветром с Волги.
Наташа, сначала, хотела взять передачу, для Зои:
– Она простая девушка, из рабочей семьи. Надо принести что-нибудь дешевое, карамельки, как для матушки… – в телефонном разговоре Вера вздохнула:
– Не стоит, милая. Она ничего не ест, ее кормят через зонд… – матушка Вера звонила Наташе с общего аппарата, из коридора коммунальной квартиры. Звонок раздался поздно вечером, когда дети отправились спать. Наташа понимала, что пожилой женщине надо соблюдать осторожность:
– Но даже если меня увидят в больнице, ничего страшного не произойдет. Меня никто не знает, ничего не заподозрят… – матушка сказала, что у Наташи будет не больше десяти минут:
– Милиционеры меняются в пять часов вечера. Первая смена уходит, и заступает вторая… – объяснила медсестра. Наташа предложила ей прийти на обеде. Журавлева помнила, что в это время охрана отсутствует дольше:
– Это будет неудобно, – отозвалась матушка Вера, ничего больше не сказав. Медсестра следила за меховой шапкой Наташи:
– Неудобно. Но не говорить же ей, что ее собственная дочь тоже навещала Зою… – Вере еще предстояло сказать генеральше Журавлевой, что визит к Зое невозможен. Палату запечатали наглухо, у Зои сидели московские психиатры, во главе с Лунцем.
Обнаружив лопнувший ремень, на койке, профессор, во всеуслышание, заявил:
– Кататония закончилась. Видимо, подействовала лекарственная терапия. Мы постараемся добиться от больной движений и разговора… – матушка Вера не представляла, что могло случиться, во время визита Маши Журавлевой:
– Может быть, Зоя ее узнала, с новогодней ночи. Но зачем она порвала ремень… – медсестра была уверена, что Зоя не собиралась нападать на девушку:
– Нет, здесь что-то другое. Может быть, она хотела благословить Машу… – Иван Григорьевич о своих планах говорил уклончиво, но матушка Вера предполагала, что Князев хочет устроить пропажу Зои при ее перевозке на аэродром. О прошлом монах не распространялся. Матушка Вера понимала, что пожилой человек не всегда был иноком:
– Он, скорее всего, воевал, и не на стороне красных. Он сможет достать оружие, собрать надежных людей… – в разговоре с Князевым, медсестра предложила попросить о помощи Машу или ее мать. Серые глаза старика похолодели:
– Словно он что-то хотел сказать, но передумал… – Князев покачал головой:
– Не стоит. Это опасно, как опасно и вовлекать вас. Вы нужны церкви на своем месте. Только узнайте, когда Зою собираются отправлять из больницы в Москву…
На медсестру повеяло сладким, удушливым ароматом. Несмотря на морозец, Журавлева запыхалась, над верхней губой блестели капельки пота:
– Пойдемте, матушка… – зашептала она, – таксист ждет на автобусной остановке… – медсестра коснулась руки, в замшевой перчатке:
– Не получится, Наталья Ивановна… – Наташа не верила своим ушам:
– Что значит нельзя, – она раздула ноздри, – вы обещали, матушка! Я должна увидеться с Зоей… – Наташа оборвала себя. Она не хотела говорить медсестре о благословении, для дочек. Наташе казалось, что если она получит напутствие Зои, то все сложится хорошо:
– Словно с матушкой Матроной. Она обещала, что у меня появится еще девочка, так и случилось… – Наташа предпочитала не вспоминать сухой голос матушки:
– Она говорила, что Маша не моя дочь, велела отдать ей змейку. Я так и сделала, но насчет Маши, это чушь. Матушка была слепа, она могла ошибиться. Зоя мне скажет, что у Машеньки все будет все в порядке… – о мужчине, напавшем на нее в телефонной будке, в конце войны, Наташа тоже не думала:
– Он хотел узнать, где Володя. Он был уголовник, к гадалке не ходи. Антонина Ивановна до войны ездила в лагеря. Она могла с ним познакомиться, и не только. Володя, наверняка, либо сидит, либо сядет. Но мы воспитываем Марту, мы искупили свою вину… – Наташе хотелось услышать от Зои, что это именно так:
– Нельзя, милая, – донесся до нее грустный голос медсестры, – Зоя начала двигаться, с ней московские врачи. В палату вам никак не пройти… – заставив себя успокоиться, Наташа поджала губы:
– Ладно. Всего хорошего, матушка… – Журавлева велела себе улыбаться:
– Вера еще пожалеет, что на свет родилась. Она отняла благословение, у моих девочек. Подумаешь, врачи! Она могла бы что-то устроить. Она не хочет рисковать работой… – проваливаясь в сугробы, Наташа двинулась к остановке.
Таксист покуривал в окошко:
– Быстро вы, – добродушно заметил он, заводя машину, – едем обратно, на улицу Куйбышева… – щелкнув застежкой ридикюля, Наташа достала пачку американских сигарет, позаимствованных у мужа. Снабжение сотрудников, в Министерстве Среднего Машиностроения, оказалось даже лучше, чем в бытность Михаила Ивановича генералом госбезопасности. Муж весело сказал:
– Физики привыкли к самому лучшему. Нашим подопечным присылают каталоги заграничных товаров… – Наташа изучала яркие издания:
– Надо выбрать подарки, на дни рождения девочек, – напомнила она себе, – Марта тоже родилась в марте. Наверное, поэтому ее так и назвали… – она покачала головой:
– Нет, рядом. Отвезите меня на главный почтамт… – Наташа не хотела посылать письмо из окраинного почтового отделения:
– Здесь малолюдно, меня могут запомнить… – она знала, как работает бывшее ведомство Михаила Ивановича.
Журавлева отпустила такси у серого здания главпочтамта. Внутри было шумно, жарко, к стойке с посылками змеилась очередь. Люди еще получали новогодние подарки. Купив несколько листов писчей бумаги и конверт, Наташа присела на обитую дерматином скамейку, под плакатом: «Советский суд – суд народа!». Женщина в костюме, с медалью, народный заседатель, чем-то напоминала саму Наташу:
– Пусть матушку Веру осудят… – Наташа окунула вставочку в прикрученную к столу чернильницу, – она поплатится за то, что не дала мне встретиться с Зоей… – скверное перо брызгало. Она вывела:
– В Комитет Государственной Безопасности Куйбышевской области. Как советский гражданин, считаю своим долгом сообщить… – в госбезопасности внимательно читали каждое анонимное письмо:
– Веру арестуют и посадят, – удовлетворенно подумала она, – Бог меня простит, я только хотела благословения, для своих девочек… – наклеив марки, бросив письмо в местный ящик, Наташа вспомнила о хорошей кондитерской, у художественного музея. Завтра для девочек и Саши устраивали особую экскурсию: