Вельяминовы. За горизонт. Книга 1 (СИ)
– Она первой ухаживала за Машенькой. Когда дочка Антонины Ивановны умерла, она утешала меня, приносила успокоительное… – после смерти безымянной девочки, Наташа так рыдала, что врачи боялись пропажи молока:
– Но все обошлось, – вздохнула Журавлева, – если бы я знала имя малышки, я бы подала и за нее записочку… – Наташа всегда упоминала покойную соседку и просила за здравие Володи. Мальчик остался в ее памяти маленьким, серьезным ребенком:
– Он помогал, с Машенькой, купал ее, укачивал. Он просил рассказать ему сказку, на ночь… – Наташа прижала к себе уютно устроившуюся на бархатном диванчике Марту. После первого отделения балета Маша, вместе с Сашей Гурвичем, повела компанию одноклассников в буфет.
Подростков ждало чаепитие, но Наташа махнула рукой:
– Пусть поедят сладкого. Они растут, Маша за последний год стала выше меня, и Саша тоже очень вытянулся… – подружки дочери краснели, разглядывая высокого мальчика, в безукоризненном, парадном белом кителе. Саша не распространялся, где он провел новый год:
– Наверное, с коллегами покойного отца, – решила Наталья, – может быть, кто-то вернулся из заграничной командировки, то есть с задания… – генерал Журавлев, сегодня утром, тоже улетел в командировку. Муж навещал строящийся полигон, в низовьях Волги. Наташа погладила рыжие косички углубившейся в книгу Марты:
– Ее родители тоже погибли на полигоне, только на севере. Что-то пошло не так, случилась авария. Господи, убереги Михаила Ивановича от всякого зла… – хотя Наташа точно знала, что мужа крестили, она никогда бы не сказала Михаилу Ивановичу о записках, поданных в церкви за его здравие:
– Его небесный покровитель архангел Михаил, – вспомнила женщина, – надо поставить ему свечку… – Наташа волновалась за мужа, но его отсутствие было Журавлевой очень на руку. Вчера, от маникюрши, она услышала подробности случившегося на улице Чкалова. Втирая крем в пальцы Наташи, женщина зашептала:
– Говорят, что через Зою слышно голос Богородицы, Наталья Ивановна. Мол, матерь Божья двигает ее устами. Что Зоя скажет, то и сбудется… – Наташа пришла в церковь Петра и Павла, ближайшую к улице Чкалова, надеясь узнать о судьбе Зои:
Она смотрела на тяжелый, золоченый занавес:
– И нашла. Я даже не думала, что мне так повезет… – завтра Вера обещала попытаться провести ее к Зое:
– Она отвлечет вахтера, в вестибюле, милиционеры, у палаты, отправятся на обед… – сердце Наташи глухо забилось, – я только хочу попросить у Богоматери благословения, для Машеньки… – в последние дни дочь ходила с бледным, взволнованным лицом. Наташа беспокоилась за девочку:
– Надо ее показать врачу. По-женски у нее еще ничего не случилось, но это время не за горами. Она быстро растет, занимается спортом, она может уставать… – она послушала спокойный стук маленького сердечка Марты:
– Для нее я тоже попрошу благословения. Зоя, может быть, просто сумасшедшая, но вдруг она вправду видит Богоматерь и всех святых? Вера сказала, что девушка не выпускает из рук иконы, только она теперь лежит, то есть, ее привязали к койке. Надо успеть увидеться с ней, перед тем, как ее отвезут в Москву…
Заглянув в книгу Марты, Наташа, смешливо сказала:
– Ты и во втором акте будешь решать задачи по геометрии… – Марта приехала в театр со школьным учебником старшей сестры. Весь первый акт, аккуратно расправив подол шелкового платья, девочка просидела под тусклой лампочкой: «Выход», уткнув нос в книжку. Платье, как и ее домашние халатики, тоже было синим:
– Задачи легкие, – рассеянно, сказала Марта, – я почти во всем разобралась, но есть еще следующая глава… – Наташа коснулась губами теплого виска девочки. От Марты пахло по-детски, сладостями:
– Господь нас простит, за Володю, – твердо сказала себе Журавлева, – мы взяли сироту, мы искупили свою вину. Я только хочу, чтобы мои девочки были счастливы… – завыл гонг.
Из приоткрытой в коридор двери раздался уверенный голос Саши Гурвича:
– Разумеется, нас ждет война с Америкой, но капитализм, во всем мире, скоро рухнет… – Наташа позвала:
– Садитесь, антракт заканчивается… – перегнувшись через плечо Марты, Саша опустил на страницу учебника сочную грушу:
– Держи, мышка… – Наташа улыбнулась:
– Она и вправду тихая, как мышонок… – Марта облизнулась:
– Спасибо. Ситро вы тоже принесли… – дети галдели, шурша фольгой. Наташа полюбовалась красивым профилем старшей дочери:
– Я ничего плохого не делаю. Я не могу спасти Зою, никто не может. Я прошу блага, для моей семьи. Любая мать поступила бы так же… – дирижер вышел на подиум. Кусая грушу, Марта перебралась на свое место, под лампочкой. Наташа вздохнула:
– Пусть Зоя пообещает, что с моими девочками все будет хорошо, и ничего другого мне не надо… – занавес, медленно, пополз вверх.
Главе прилетевших из Москвы специалистов, профессору Лунцу, обед принесли в кабинет главного врача психиатрической больницы. Даниил Романович ожидал разговора с Москвой. Фарфоровые тарелки и столовое серебро приборов происходили явно не из столовой. Пациентам выдавали выщербленные миски и алюминиевые ложки, которыми ели все, от супа до компота. По соображениям безопасности, в таких больницах не использовали ножи или вилки.
Лунцу не подали серый, жидкий суп на рыбьих головах и склеившийся кусок ячневой сечки, которыми сегодня кормили больных. В тарелке шафранным золотом светилась стерляжья уха. К первому полагались румяные расстегайчики, с визигой. На кухне не забыли о бутербродах с черной икрой, о сливочном соусе, со свежей зеленью, для белоснежного судака. Вместо пахнущего затхлостью компота принесли ароматный, крепкий кофе, с изящными пирожными.
Лунцу, тем не менее, кусок в горло не лез.
Три года назад, при жизни Сталина, Даниил Романович, заведующий особым отделением в институте Сербского, едва избежал ареста. Лунца хотели присоединить к врачам, обвиняемым в отравлениях высшего руководства страны. Даниил Романович, психиатр, вообще не появлялся в кремлевской поликлинике или больнице. Он проводил экспертизы преступников, подозреваемых в душевных расстройствах, читал лекции офицерам МГБ и курировал закрытые больницы, где содержались опасные умалишенные:
– Но Берия это не интересовало… – он пил свой кофе, – евреи, врачи, тогда скопом шли по делу докторов. Какие-нибудь заштатные рентгенологи, в районных поликлиниках, тоже считались агентами «Джойнта» … – Лунц миновал тюрьму, но неприятности профессора не закончились.
Недавно Комиссия Партийного Контроля, при ЦК, занялась проверкой дел осужденных, содержащихся в лагерях. Летом в Москве появились непривычно выглядящие, постаревшие люди, с седыми головами. Несмотря на жару, они носили ватники или телогрейки:
– Реабилитация, – вспомнил Лунц, – скоро выпустят на свободу невинно обвиненных. То есть тех из них, кто выжил… – он предполагал, что реабилитация затронет и арестованных, проходивших экспертизу в институте Сербского. Лунц боялся жалоб бывших подследственных:
– Сутяги настрочат в Комиссию о несправедливых диагнозах. Проходивших по религиозным делам никто не выпустит на свободу, но к нам посылали и обыкновенных людей… – по мнению Лунца, многие арестованные были обязаны врачам жизнью:
– Лучше сидеть в уютной больнице, занимаясь трудотерапией, чем махать киркой, в шахте, в вечной мерзлоте. Но от людей никогда не дождешься благодарности… – Лунц, впрочем, надеялся, что его опасения беспочвенны:
– Даже если сумасшедшие и пожалуются, никто их не послушает, на то они и сумасшедшие…
От больной Z, как обозначили пациентку закрытой палаты в документах, жалоб ждать не приходилось. Поработав с девушкой, Лунц изменил свое первоначальное мнение.
Покуривая у окна, он рассматривал седобородого старика, копошащегося за оградой больницы. Пожилой человек в тулупе прилаживал к дереву кормушку для птиц. Рядом лежали пустые санки. Лунц улыбнулся:
– Дед вышел на прогулку, а малыш куда-то от него убежал… – психиатрическая больница стояла в глубине заброшенного парка. В прошлом веке, когда выстроили крепкое здание, деревня Томашев Колок, еще не стала частью города: