Вельяминовы. За горизонт. Книга 1 (СИ)
– Она не стала бы бездумно калякать, она не такой человек… – интерес Вороны к скалам остался загадкой:
– Как загадка и сами скалы, – он бросил окурок в камин, – для чего я хочу посвятить Сашу в эту историю, ему нет и четырнадцати лет… – Эйтингон вздохнул:
– Ясно, для чего. Скорое освобождение мне не светит. Я вообще не знаю, выйду ли я когда-нибудь на волю… – процесс Наума Исааковича, вернее, трибунал, состоялся в его отсутствие подсудимого. Ему, правда, подсунули бумажку о десяти годах лишения свободы. Эйтингон закорючку поставил, но документу не поверил:
– Влепят еще четвертак, по ходу дела, как мы поступали с буржуазными националистами из Прибалтики и с бандеровцами. Они сидят, как сидят и бывшие власовцы. Хрущев их не реабилитирует, еще чего не хватало… – Эйтингон хотел поручить Саше стать его представителем на воле:
– Уголовники всегда заводят себе помощников, – почти весело подумал он, – никто из них не вызывает подозрений, но все они работают на зону… – Эйтингон собирался попросить Сашу разыскать его детей:
– Не сейчас, он и сам ребенок. Позже, когда он вырастет, станет юношей. Я не могу оставлять девочек и Павла на произвол судьбы, они моя ответственность… – Наум Исаакович вспомнил:
– Искупление. Ерунда, я не верю в Бога, и мне нечего искупать. Я не могу бросить детей, как я не мог не спасти Марту… – он знал, что девочка растет в семье Журавлева.
В августе пятьдесят третьего Эйтингон, еще не арестованный, но сидящий в опале, на подмосковной даче, услышал от Серова, что девочка оправилась и уезжает под крыло к Михаилу Ивановичу:
– Ей дали новую фамилию, новое отчество. Мы тогда только знали ее имя… – не желая ставить под угрозу нужного в будущем Стэнли, они могли пользоваться только открытыми источниками. Британские газеты о катастрофе самолета ничего не сообщали:
– Все засекретили, – Эйтингон отпил немного виски, – у нас тоже бы так сделали. Может быть, девочка вообще не имеет отношения к Вороне, на борту летели и другие дети… – он знал, что неправ:
– Она одно лицо с доктором Кроу, только у нее зеленые глаза. Она тоже Марта, как дочь проклятой Кукушки… – едва выловив крестик, Эйтингон узнал вещицу:
– Мерзавка выжила и добралась до Британии. Она родня всему семейству, через ее покойную мать… – у Эйтингона вспыхнула надежда на то, что взрослая Марта тоже оказалась на рейсе:
– Но этого никак не выяснить, как не понять, кто еще выжил, кроме малышки…
Девочку, по всей справедливости, спасла собака. Огромный, черный ньюфаундленд выгреб к шлюпкам, удерживая полумертвого, почти захлебнувшегося, обожженного ребенка. Едва малышка очутилась в лодке, Эйтингон застрелил собаку:
– Я поторопился, – горько подумал он, – пес мог найти еще кого-то. Он спасатель, он следовал инстинкту… – Наум Исаакович не хотел рисковать и долго болтаться в районе крушения:
– Ладно, – успокоил себя он, – Марта вырастет в СССР. Она станет великим ученым, как ее мать. Это мой подарок, родине. Сталин, Хрущев, какая разница? Пусть Америка первой сделала бомбу, благодаря Вороне, а мы первыми полетим в космос… – Наум Исаакович предполагал, что Комитет пользуется его архивом и досье:
– Если Ворона и ее второй ребенок выжили, их найдут. И Марту тоже отыщут, у нас теперь есть Моцарт…
По зашторенным окнам заметались отсветы фар. Аккуратно упакованные подарки лежали под елкой. Поднявшись, осмотрев себя в зеркале, Эйтингон остался доволен:
– Товарищ Котов, офицер, разведчик, встречается с сыном геройски погибшего коллеги… – велев себе улыбаться, он пошел в переднюю, к морозному туману, напущенному с деревянного крыльца, к звонкому голосу Саши:
– Товарищ генерал, разрешите обратиться… – Серов тоже улыбался:
– Он профессионал, – подумал Эйтингон, – он не позволит себе ничего подозрительного. Им нужны наши встречи, они надеются, что Саша меня разговорит, что я размякну… – Эйтингон усмехнулся:
– Может быть, жучки всадили в елочные игрушки… – Серов расстегивал занесенную поземкой шинель:
– Разрешаю обратиться к полковнику, суворовец… – Наума Исааковича арестовали генералом:
– Избач только и умеет, что мелочно мстить… – хмыкнул он. Показавшись на пороге передней, Эйтингон раскрыл объятья:
– Здравствуй, Александр… – Саша, еще по-детски, взвизгнул:
– Товарищ Котов! Я знал, что мы увидимся… – от парня пахло свежим снегом и сладостями. Эйтингон поцеловал его в холодный нос: «Я тоже ждал встречи, милый».
Наполеон, от семейства Журавлевых, с воздушным тестом, и заварным кремом, было не сравнить с пышным бисквитным тортом, украшенным витиеватой надписью: «С новым, 1956 годом!». Кондитеры из местного комбината питания, при обкоме партии, снабдили торт еловой ветвью, из ядовито-зеленой глазури.
Торт Журавлевых таял во рту. От чашки крепкого кофе, сваренного для Эйтингона, поднимался ароматный дымок:
– Маша, говоришь, пекла… – добродушно заметил Наум Исаакович, – хорошая хозяйка из нее выйдет. Когда она подрастет, придется Михаилу Ивановичу ухажеров с оружием отгонять… – он заметил, что Саша покраснел:
– Видно, что Мария ему нравится. Она, судя по всему, порядочная девушка, да и Михаил Иванович, в отличие от меня, избежал опалы. Теперь, с новостями о реабилитации Горского, Саша у нас не просто принц, а, можно сказать, король… – о Горском речь пока не заходила.
Они с Сашей отлично отобедали. Наум Исаакович выслушал рассказы мальчика об училище:
– Он парень деликатный, не станет интересоваться, откуда я появился в СССР. Он считает, что я на задании, пусть считает и дальше… – торт оказался новогодним подарком. Саша смутился:
– Мне только вчера сказали о нашей встрече, товарищ Котов… – мальчик бросил взгляд в сторону елки, на пакеты и коробки, – я не успел… – Саша вздохнул:
– Не успел выбрать вам подарок. Торт от меня и от девочек, Маши с Мартой… – Эйтингон, успокоено, понял, что с Мартой все в порядке:
– Больше, чем в порядке, с нее пылинки сдувают. Ее, как и мать, посадят в особый институт, и будут выпускать оттуда только под охраной… – в будущем году шестилетняя Марта шла прямо в третий класс:
– Ей даже предлагали четвертый, – рассмеялся Саша, – но Марта хочет поносить октябрятскую звездочку, пусть и только год…
Наум Исаакович, с черным кофе, и Саша, с капучино, посыпанным корицей, устроились на просторном диване. В камине гудел огонь, Наум Исаакович раскурил сигару:
– Тебе пока не предлагаю, для сигар ты мал, – улыбнулся Эйтингон, – а «Честерфилд» бери. Я никому не скажу, насчет твоего курения… – подмигнув мальчику, он щелкнул зажигалкой:
– О подарке не беспокойся, свои ты получишь завтра, в новогоднюю ночь. Мне ты подарок уже сделал… – Наум Исаакович не занес ничего а блокнот:
– Одну букву я запомню, я не старик. И Стэнли упоминал об этом М, или об этой… – о таком Науму Исааковичу хотелось думать меньше всего:
– Если проклятая Марта выжила, и работает на британцев, то у нас появился очень серьезный враг… – он сразу понял, кто занимался с Сашей английским:
– Парень его отлично описал. Дональд Маклэйн исчез из Британии, когда почуял неладное. Он работал под руководством Стэнли. Вот, оказывается, где он сидит, разыгрывая коммуниста… – Наум Исаакович не сомневался, что нынешний герцог Экзетер знает истинное имя человека, скрывшегося за буквой английского алфавита:
– Ладно, Моцарт поможет найти слабые стороны герцога. В конце концов, его светлость не выкован из стали… – Наум Исаакович недовольно подумал:
– Только кто будет курировать Моцарта? Стэнли тоже не навсегда в Британии. Всех профессионалов, с довоенным опытом работы, либо расстреляли, либо сунули в тюрьмы, как меня. Одна надежда на Александра… – серые глаза мальчика блестели:
– Я решил, что информация может оказаться важной, товарищ Котов, – горячо сказал Саша, – я хочу быть полезным, советской родине… – Наум Исаакович кивнул:
– Ты правильно поступил, милый. В нашей работе надо учитывать каждую мелочь… – за обедом он рассказал Саше о семи скалах, на Северном Урале. Наум Исаакович набросал на салфетке примерную карту