Вельяминовы. За горизонт. Книга 1 (СИ)
– К сожалению, у вас начались преждевременные роды, ребенок был нежизнеспособен… – не желая возиться с акушерской стороной дела, товарищ Ким раздавил череп эмбриона щипцами:
– Нежизнеспособен, – повторил Давид, – однако вы молодая женщина, вы скоро придете в себя… – гражданку Елизарову переводили на диету повышенной калорийности, с крымским портвейном и красной икрой:
– Дождемся первой менструации, после родов, и начнем протокол эксперимента, – Давид взглянул на часы, – с ней все в порядке, пусть за ней присматривает Сергей Петрович… – профессору надо было встретить товарища Котова, с грузом:
– Отдыхайте, – он повел рукой в сторону зарешеченного окна, – мы о вас позаботимся, гражданка Елизарова… – Фаина сглотнула слезы:
– Кто… кто это был, товарищ врач… – Давид понятия не имел о поле эмбриона, сгоревшего в подвальной печи:
– Мальчик… – он пожал пальцы девушки, – но у вас еще будут дети, я уверен… – Давид напомнил себе, что заключенной надо сделать укол, останавливающий лактацию:
– Ладно, Сабуро-сан все организует. Мне пора идти… – услышав щелчок замка, Фаина закусила угол подушки:
– Никакие это были не витамины… – она шмыгнула носом, – мне устроили роды, чтобы избавиться от ребенка. Зачем меня сюда привезли… – подняв голову, она изучила выкрашенную белой эмалью решетку, за окном. В открытую форточку слышался щебет птиц. Фаина вытерла мокрое лицо:
– Пошли они к черту. Не собираюсь я здесь оставаться, я сбегу… – на подоконнике переливались теплые блики солнца. Морщась от боли, Фаина подтянула под себя ноги: «Сбегу».
Янтарные капельки жира поблескивали на здоровом куске копченого осетра.
Разломив свежую лепешку, Наум Исаакович занялся салатом, из алых помидор и хрустящей, местной редьки, с кольцами фиолетового лука. Кардозо предложил позвонить на кухню:
– Вам приготовят уху, рыба у нас всегда свежая… – Эйтингон отмахнулся:
– Вечером пообедаем. Я поел в самолете, по дороге…
Профессор пока не видел груза, как Наум Исаакович предпочитал думать о Саломее. Со взлетного поля Эйтингон, в сопровождении охраны, лично отвез девушку в здешний госпиталь:
– Я велел Кардозо очистить крыло, где находится ее палата. Помещение под круглосуточной охраной, на окнах решетки. Мерзавка на острове и никуда отсюда не убежит… – в портфеле Эйтингона, рядом с романом миссис ди Амальфи, покоилась пухлая папка, с анамнезом Саломеи. В документах не упоминали ни имени, ни клички девушки:
– Больная и больная, – хмыкнул Наум Исаакович, – мы даже снимка ее не приложили. Кстати, Кардозо может ее и не узнать. Если он даже интересовался семейными альбомами, то видел Саломею на фото, только подростком. С той поры много воды утекло… – в том, что девушка поймет, кто перед ней, Эйтингон не сомневался:
– Однако профессор не поддастся на ее чары, и не устроит ей побег. Он не рискнет, своим положением. Кардозо понимает, что он всегда может присоединиться к, например, Валленбергу, отправиться к параше в уголовном бараке и сгнить за полярным кругом… – по лицам охраны, прилетевшей из Москвы, Наум Исаакович видел, что за ним пристально наблюдают:
– Серов сказал, что после родов Саломеи я вернусь в свой коттедж. Избач боится, что я исчезну с острова. Он хоть и председатель Комитета, но дурак. Я никуда не двинусь, пока не узнаю, что случилось с моими детьми… – закусочный стол, как выразился Кардозо, Эйтингон попросил накрыть не просто так. Они сидели на террасе кабинета профессора, под полотняной маркизой. На синей глади моря Эйтингон разглядел черные точки:
– Патрульные катера. Здесь ходит паром, из Аральска в Муйнак, попадаются лодки, из рыболовецких колхозов. Моряки приглядывают за тем, чтобы рядом с островом не болтались посторонние… – предполагая, что Кардозо понятия не имеет о его опале, Наум Исаакович решил пойти ва-банк:
– Он считает, что я еще курирую заведение. Очень хорошо, пусть познакомит меня с документацией проектов… – Эйтингон хотел узнать, где сейчас находятся Принцесса и негритянка Мозес:
– Может быть, в папках указывается, куда их перевели, – с надеждой, подумал он, – пусть это заведение под шифром, но у меня появится зацепка. Они обе дети, одной десять лет, второй, девять. Я уверен, что их не отправили в семьи, как Марту…
Кардозо, приученный не задавать лишних вопросов, немедленно принес все материалы, с подносом, где стоял медный кофейник. Доев салат и лепешку, с рыбой, Наум Исаакович оценил нежный рахат-лукум, с розовой водой и сочный урюк, начиненный миндалем:
– Снабжение у вас по-прежнему отличное, – заметил Эйтингон, наливая кофе, – впрочем, вы делаете большую работу, для Комитета, для армии… – он вспомнил недавний разговор с Серовым:
– Вам надо открывать новый сектор, – добавил Наум Исаакович, – вас свяжут с авиационными коллегами. Вы выполняли их заказы, но впереди еще более ответственная работа… – речь шла о предстоящем в ноябре полете спутника, с собакой Лайкой на борту, с ближнего полигона Байконур. Наум Исаакович не сомневался, что скоро в космос отправится и человек. Бывший зэка Королев обещал, что подготовка первого полета займет три-четыре года:
– Мы опередим американцев, – весело подумал Эйтингон, – престиж СССР сразу, что называется, взлетит до небес. На острове займутся испытаниями скафандра, опытами с гравитацией, настройкой терморегуляции ракеты. Подопытного материала у них достаточно… – сжевав урюк, он вдохнул ароматный дымок сигареты Кардозо. Отпив кофе, Эйтингон поинтересовался:
– Напомните, как звали профессора, занимавшегося медициной, в Люфтваффе? Ваш коллега, тоже врач, физиолог. Я уверен, что вы и для него выполняли кое-какие проекты, не только для вашего непосредственного начальства, в Аушвице…
Холеные щеки профессора побледнели. Наум Исаакович отлично знал, о ком говорит. Он хотел посмотреть на лицо профессора:
– Мерзавец боится, – удовлетворенно понял Эйтингон, – но вообще, я сейчас занимаюсь еще большим блефом. Немецкие доктора из медицинского блока Аушвица, либо мертвы, либо пропали без вести. Выжившие заключенные, из персонала, будут молчать до конца дней своих. Не в их интересах рассказывать, чем они занимались, на самом деле… – Эйтингон никак не мог доказать участие Кардозо в нацистских экспериментах над людьми:
– Выжившие пациенты тоже не слова ни скажут. Вряд ли они вообще что-то помнят. Впрочем, мне это не нужно. Кардозо и без угроз выполнит мои просьбы… – Эйтингон задумался:
– Но сначала, надо узнать, где дети. Ладно, посмотрим, что указывают в папках… – оглянувшись на открытую дверь кабинета, Кардозо понизил голос:
– Стругхольд. Профессор Вернер фон Стругхольд. Я не знаю, где он сейчас, во время войны я его никогда его не видел… – Наум Исаакович сомневался в правдивости слов Кардозо:
– Врет, как сивый мерин. Наверняка, Стругхольд приезжал в Аушвиц, к приятелю, Отто фон Рабе… – Эйтингон добродушно развел руками:
– Точно. Я старею, забыл его имя. Говорят, надо пить женьшеневый чай… – рассмеявшись, он пообещал:
– Вам доставят материалы, по данному направлению… – в сведениях, полученных от Матвея значилось, что профессор Стругхольд отвечает за медицинскую программу в Национальной Авиационной Администрации США:
– Он в Техасе получает стейки, а Кардозо, на Аральском море, красную икру… – вздохнул Эйтингон, – никакой разницы нет… – он отпустил профессора:
– Идите, познакомьтесь с больной… – Наум Исаакович тоже не называл Саломею по имени, – охрана вас пропустит…
В коридоре Давид потянул из кармана халата накрахмаленный платок. Его пробил холодный, неприятный пот. Он никогда не вспоминал о лагере. Девушки, его сожительницы, или персонал института, не задавали вопросов о шраме, на его руке, или почти незаметном номере:
– Черт бы его подрал, – бессильно подумал Давид о кураторе, – надо вести себя осторожно. Один неверный шаг, и СССР отправит меня на Колыму, в фельдшерский пункт… – заставив себя успокоиться, он сверился с папкой. Ни имени, ни фото больной к анамнезу не прилагалось. По анализам и бумагам, перед ним была молодая женщина, двадцати девяти лет, со второй, нормально развивающейся беременностью: