Олег Верстовский — охотник за призраками (СИ)

— Любезность за любезность, — он хитро подмигнул. — Не откажи, Олег. Поздравь мою жену с днём рожденья. Завтра вечером. Я за тобой машину пришлю. Ты ей только мой подарок вручишь и всё. Оплачу тебе все по первому разряду.
— Ты чего, Левон? С кем-то перепутал меня. Я — никто и звать меня никак.
— Ну да! Не скромничай. Ты у нас местная знаменитость. Моя Ашхен тебя обожает. Все вырезки собирает из нашей прессы о съёмках.
— Так фильм ещё не вышел.
— Она на тебя в этом шоу смотрит. Я поначалу ревновал даже. Упрётся в ящик и, не отрываясь, смотрит, если с тобой. Но потом понял, все равно она меня же любит. У нас полгода назад дочка родилась. Она с ней сидит, ну вот чего не посмотреть.
Он вытащил из кармана маленькую книжечку в кожаной обложке, развернул и показал фотографию молодой темноволосой женщины с тонкими чертами лица, ясными, блестящими глазами, под изогнутыми, как тетива лука тонкими ниточками бровей. Лучисто улыбаясь, она держала на руках младенца, как армянская мадонна. Я улыбнулся и ответил:
— Красавица. И малышка замечательная. Хорошо, Левон. Обязательно поздравлю. Я живу на Озёрной, пять, в доме Колесниковых.
— Да знаю я, где ты живёшь, — усмехнулся он. — Я же тебе говорю, ты у нас знаменитость. Ну, бывай! Больше не попадайся этим сволочам!
Я вышел из бара в раздумьях. Излишняя популярность только мешала в моей работе. Лучше не светить физиономией, чтобы не привлекать внимания. Я собирался направиться к дому, где сейчас проживала Екатерина с семьёй, как услышал некстати прозвеневший мобильник.
— Олег, тебе надо немедленно прибыть на студию, — голос Лифшица звенел сталью. — Сейчас, за тобой машина заедет.
— Юра, во-первых, я не дома, во-вторых, у меня дела. Зачем это вдруг? На ночь глядя?
— Скажи, где находишься, — пропустив мимо ушей возражения, отчеканил Лифшиц. — Ты днём отдыхал, а ночью поработаешь, не развалишься.
Ни хрена себе я отдыхал, вначале вымотался, убирая эти проклятые устройства в доме Колесниковых, потом подрался.
— Так, я понял, где ты находишься, — вдруг добавил Лифшиц. — Оставайся там, через десять минут, машина будет.
Я открыл рот, чтобы возразить, но второй режиссёр уже отключился. Я удивлённо огляделся, обдумывая, как Лифшиц сумел определить моё местоположение. Но через несколько минут, рядом со мной действительно затормозила чёрная «Ауди», открыв переднюю дверь, шофёр буркнул:
— Садись, на студии ждут.
По дороге пришлось отзвониться Екатерине, извиниться, что не смог прийти.
Мы въехали в знакомый туннель, в гараже встретил Лифшиц и повёл по лабиринту коридоров. Уже издалека я услышал голоса, которые перекрывал визгливый фальцет Мельгунова. Не обращая внимания на крики, Лифшиц ввёл меня в помещение, откуда выходили открытые нараспашку стеклянные двери. Я подошёл поближе, остановился на пороге. В небольшой комнате в креслах сидел Розенштейн, сценарист Непогода, Мельгунов в ярко-красном пиджаке. Над всеми огромной глыбой возвышался Верхоланцев в инвалидной коляске с загипсованной ногой. Я услышал обрывок его фразы:
— … чем ты не доволен? Все идёт по плану. Да, увеличили роль. Но ты сам виноват. Мы должны в срок сдать. Чем-то забить дырки мы должны? Как, по-твоему?
— Это безобразие! — визжал Мельгунов, явно не вникая в слова главрежа. — Почему у него роль главной стала, а моя — второй?!
— Кто тебе это сказал? — изумился Розенштейн.
— Я не слепой, читать умею.
— В местной прессе пишут? — утончил осторожно Розенштейн. — Ну и что? Это же провинциальна пресса, её никто не читает. А в центральной пишут, твоя новая роль — блестящий прорыв! Игорь Евгеньевич, как только получим нужный материал, лишнее выкинем.
— Стоп-стоп. Как это выкинем? Это всю работу коту под хвост? — перебил сердито Верхоланцев. — Мы так не договаривались. И потом, Давид, мы горим, как французы в 1812-м. Пока будет ждать, когда Игорь Евгеньевич раскочегарится, уже поезд уйдёт. Вместе с призами. Каннский фестиваль на носу. Не успеем.
— Мне все равно, успеем или нет, — на той же ноте проорал Мельгунов. — Где мои съёмочные дни?! Где, я спрашиваю?
 
— Ах, где твои дни? — прошипел Верхоланцев, выхватывая из кармана роскошный блокнот в толстом кожаном переплёте. — Вот, понедельник, тридцать первое — Игорь Евгеньевич не явился. По болезни. Первое, второе, третье. Не явился. Семнадцатое, репетиция есть, съёмки — нет. Итого, из сорока двух съёмочных дней, Игорь Евгеньевич, ты присутствовал всего на одиннадцати. Я что, по-твоему, должен был высрать твою роль?
— У меня европейский контракт! — заголосил Мельгунов. — Я связан по рукам и ногам.
— Надо было раньше думать, когда ты давал согласие на съёмки, — захлопывая блокнот, проворчал Верхоланцев.
— Хорошо, если он снимается больше. Тогда пусть ему платят меньше, а мне увеличат гонорар. Он всего равно и так больше стал получать, — быстро проговорил Мельгунов.
Повисла неловкая пауза. Продюсер с режиссёром недоуменно переглянулись, но первым нашёлся Верхоланцев:
— Игорь Евгеньевич, ты в своём уме, дорогой? Мы будем парню меньше платить, потому что он стал больше работать? И тянет всю картину?
— Все равно, или он, или я. Я хочу, чтобы его персонажа убрали, — надменно проговорил Мельгунов.
— Семён, что ты на это скажешь? — сказал Розенштейн.
— Можно ввести сцену, где Франко убивает Изабеллу. Потом смертная казнь, — проговорил молчавший до этого Непогода.
— Э-э-э, это как это убьёт? У Миланы ещё на полсценария роль, — возмутился Верхоланцев.
— Ну, тяжело ранит, и попадёт пожизненно в тюрьму, — быстро поправился сценарист.
— О, отлично! — обрадовался почему-то Верхоланцев. — Правильно. Так и сделаем. Ну что, Игорь Евгеньевич, согласен? Давай, Семён, пиши. Расходимся.
— Нет-нет. Сейчас и будем снимать, — остановил его Розенштейн.
— Давид, ты охренел? — фыркнул Верхоланцев. — Мы ни черта не успеем, ни свет поставить, ни мизансцены выстроить. Что за дела?! Вы за кого меня, твою мать, принимаете?! Я вам что, пешка вам что ли?! — грозно проорал он, покрываясь красными пятнами.
— Дима, ну что ты. Успеем, — примирительно забормотал Розенштейн. — У нас же один павильон подготовлен. Гостиная, там все уже отлично. Сцена небольшая. Ну, осветим все равномерно, — предложил он осторожно.
— Ладно, делайте, что хотите, — Верхоланцев устало откинулся на спинку инвалидной коляски и прикрыл глаза.
Мельгунов и Розенштейн встали и прошествовали сквозь меня, будто я — пустое место.
Машинально я проводил взглядом спину Мельгунова, и внезапно вспомнил, что так и не выполнил поручения Екатерины.
— Игорь Евгеньевич, — надев на лицо фальшивую улыбку, я остановил премьера.
— Да? — он медленно повернулся ко мне.
— Для моей знакомой оставьте ваш автограф, пожалуйста, — я протянул порядком истрепавшуюся фотографию, которую дала Екатерина.
Смерив меня презрительным взором, премьер надменно изрёк:
— Сто баксов.
— Чего? — нахмурился я.
— Мой автограф стоит сто долларов, — отчеканил он, задрав нос.
Я мысленно выругался, но полез за бумажником, вытащив три бумажки, протянул ему. Мельгунов кончиками пальцев выхватил купюры, небрежно сунул в карман, изящным движением вынул изысканную перьевую ручку с корпусом под цвет циферблата его часов и ярко блестевшим камешком на зажиме.
— Для кого? — деловито поинтересовался он.
— Для Екатерины Павловны.
Каллиграфическим почерком он нанёс на обратной стороне надпись, размашисто расписался, и отдал мне.
— Игорь Евгеньевич, она ещё просила вам передать письмо, — я изо всех сил старался придать голосу искреннюю любезность.
 
Мельгунов взял брезгливо конверт, демонстративно разорвал на мелкие клочки и бросил в урну.
— Что-то ещё? — поинтересовался он.
— Нет, больше ничего, благодарю вас.
Меня подмывало съездить ему в морду, и стоило огромных трудов взять себя в руки. Мельгунов развернулся и лёгкой походкой проследовал в коридор. Обернувшись, я заметил на лице Верхоланцева такую гадливость, будто он случайно наступил в дерьмо.