Олег Верстовский — охотник за призраками (СИ)

Милана свела брови в две нежных складочки на переносице. Кажется, она начала верить мне.
— Кто-то пострадал?
— Да, мы занимались с ребятами, вместе с другим преподавателем. Пока он плавал, на него напала какая-то хрень, что-то вроде водяного питона.
— Понятно. Только преподаватель этот женского пола. Элеонора Матвеева. Я об этом тоже слышала. В газетах не писали. Но слухи разошлись. Не думала, что ты с этим связан.
— Да, — я ощутил, как предательски запылали уши. — Она обучала ребят плаванию и эта тварь вдруг всплыла. Стала душить.
— И у тебя уже роман с этой Матвеевой? — обронила Милана, скрестила руки на груди, будто ей стало холодно.
— Твою мать! С чего ты взяла?! В детдоме почти все преподаватели — ба… то есть женщины. Что ты будешь меня ревновать к каждой юбке? Разве я повод давал?
Я слишком яростно стал защищаться. С Норой-то у меня ничего не было. Но вот Лиз. Та самая из моих американских похождений. Но было ли это реальностью, или лишь мои фантазии? Если фантазии, то совесть моя могла спать спокойно и дальше.
И я невольно опять сравнил Милану с Лиз. Верхоланцев прав. Хотя выглядела Милана на первый взгляд моложе своих лет, я быстро стал замечать недостатки её возраста — морщинки в краях глаз, поплывший овал лица, кожа рук словно высохла, вздулись синие вены. Да и глаза её, от влажного взгляда которых раньше кидало в жар, наполнены были до краёв таким знанием жизни, что сразу выдавали женщину не первой молодости. Нет, она по-прежнему вызывала во мне желание, может не такое сильное, как тогда, на съёмках, когда она была недосягаема для меня, как жена великого режиссёра. Заполучив добычу, я стал терять к ней интерес.
Через плечо Миланы я видел, как Михалыч командует Сашкой, который поливал из шланга «место побоища». Тугая струя взмывала вверх, рассыпалась сверкающими брызгами. Опадала на темнеющие деревянные мостки. Разряженная массовка растеклась по вагончикам, и на площадке стало почти пустынно. Поднимая длинные ноги, пробежал тощий парень в синем комбинезоне, схватил прожектор, потащил в фургон. Видно, съёмки продолжать уже не имело смысла.
И точно. Через пару минут я увидел прихрамывающего на левую ногу Федорчука, который направлялся в нам. Я оторвал руки Миланы от собственной талии и отошёл в сторону, делая вид, что вожусь с валяющейся на земле выкрашенной болотной краской коробкой из-под генератора.
— Милана Владиленовна, — откашлявшись, деликатно начал он. — Борис Александрович просил извиниться, что съёмочный день придётся сократить. Все будет оплачено, как за целый день.
Почему Романовский прислал не своего ассистента Мазаева, а Федорчука, я не понял. Но это было к лучшему. Мазаев узнал бы меня. А так, скользнув по мне равнодушным взглядом, Федорчук пробасил:
— Казаков, ты тоже свободен.
Развернулся и чуть сгорбившись, ушёл. Ещё издалека прикрикивая Сашке, который на этот раз поливал из шланга каменный фонтан, из которого вырвался грязевой столб. Хотя даже отсюда было отлично видно, что фонтан девственно чист, будто никакой грязи он не извергал.
— Милый, — Милана уже откровенно обняла меня, прижалась, начала гладить мягко по спине, шее. — Я соскучилась по тебе. Очень. Давай мы перестанем дуться друг на другу и просто проведём этот вечер вместе.
Ишь ты, ластится, как кошка. Ревность кольнула в сердце, заставив вновь представить, что мужественная харизма Кости Серебрянникова равнодушной Милану не оставила.
— А куда предлагаешь пойти? Ко мне в детдом нельзя.
— Я понимаю. Пойдём в гостиницу. Ко мне.
— Ага, а там твои фанаты с айфонами. А потом по всей сети фотки, где Милана с собственным мужем. Дорогая, — увидев, как обиженно она поджала губки, я взял её мягко за руку и прижал к своей щеке. — Пойми, я реально веду расследование. И мне совсем не нужно излишнее внимание к собственной персоне.
Вот уж обратная сторона медали женитьбы на знаменитой актрисе. И собственную жену трахнуть негде. И тут я вспомнил про утопавшие в клубах изумрудной зелени берега реки Нары, симпатичный трактирчик, смахивающий на корабль. Как мы сидели там с Норой. И сердце сладко заныло.
 
Милана тут же согласилась, и я вызвал такси. Минут через десять серебристый «форд» остановился около широкого моста, чьи опоры тонули в текущих неторопливо водах реки Нары. А по её берегам липы, вязы и осины переплелись ветвями в единое целое. В нос ударил пряный, острый аромат травы, листвы, разогретой солнцем. И тот неповторимый запах воды, тяжёлый, пьянящий.
Я вытащил из рюкзака надувной матрас, который Милана заставила меня захватить с собой. И пока он накачивался, Милана сбросила с себя блузку, юбку. Сбежала по пологому бережку к реке и бросилась ласточкой, подняв фейерверк серебряных брызг, только мелькнули её крепкие загорелые ноги. И в голову ударила кровь, как я представил её всю, в этой прекрасной наготе. Подошёл ближе и залюбовался изящными движениями гибких рук, рассекающих ленивые волны, и сильных ножек, пенящих воду. Чёрт возьми, как хорошо дома, и не нужны мне эти чёртовы Штаты. Ну, да, Лиз. Но теперь она казалась совсем далеко, очаровательная девушка из какого-то эротического сна, о котором я уже позабыл почти. Осталось лишь приятное ощущение.
— Ты что ещё не разделся? — Милана вышла из воды, поправив сползшую бретельку у купальника.
Её худощавое тело так призывно белело на фоне густой зелени. Она встряхивала головой, и с её взмокших кудрей полетели брызги, сверкавшие в солнечных лучах, как драгоценные камин.
— Сейчас, — буркнул я.
Стащил рубашку, брюки. Медленно подошёл, властно прижал к себе и, мягко покачиваясь из стороны в сторону, мы прошли с ней тур вальса. Сделали лихой пируэт, и я приземлил её прямо на матрасик, ярко-оранжевым, как солнце, пятном, выделяющимся среди примятой, но сочной травы. Я жадно целовал прохладную после купания кожу, туго закрученный локон щекотал мне нос. Потом я мягко, нежно провёл губами по шее, вдыхая как наркотик влажный дурман её тела. Милана вздохнула со стоном, отдавшись мне.
Потом мы лежали, уставшие рядом и Милана водила пальчиком по моему позвоночнику. Так вперёд до шейного позвонка, спускаясь ниже, ниже, до копчика.
— Да, теперь вижу, что ты мне не изменял.
— Это почему? — я приподнялся на локте и взглянул на неё с улыбкой.
Потом перевернулся на спину, заложив руки за голову, бездумно вгляделся высокое белёсое небо и громоздящиеся там, словно груды собранного хлопка, облака.
— Жадный слишком. Истосковался по женскому телу, бедняжка.
— А ты знаешь, как тоскуют мужики по этому?
Повернул к ней голову, стараясь нацепить на лицо маску недовольства, но получилось у меня это плохо. Просто потому что пребывал в такой не передаваемой никакими словами неге, когда всё вокруг кажется чудесным, а душу заполняет лишь сладкая радость.
— Да уж знаю, — без тени стыда, с улыбкой, сказала Милана, потрепала меня по волосам. Провела опять пальцем по лицу, шее, груди, сделала петлю, вернулась.
Я вскочил, прошёлся по полянке, по щиколотку утопая в траве, которая приятно холодила, щекотала ступни, уставшие от тесных ботинок. Чудесный запах нагретой коры, капли воды на шершавых листьях осины. И неяркий свет, пробившийся сквозь гладкие ярко-зелёные листочки молодой липы.
Но тут я услышал странный шум, который мог создавать только человек. Бросил взгляд на Милану. Расслабленно, раскинув руки, она млела, подставляя всю себя под лучи солнца. Полюбовался на красивой формы колени, тонкие щиколотки и маленькие ступни, которые всегда сводили меня с ума.
 
Прошёлся вглубь густых зарослей. Шум нарастал, потянуло дымком от костра, жареной колбасой или сосисками. Тонкий звон стекла — водочку распивали ухари. Я подошёл ближе.
— А всё же знаешь, Борька, странно всё это, — услышал я мужской, шепелявящий голос. — Откуда это дерьмо взялось-то? А?
— Та що ти заладив, бл…?! Грязюка там опосля дождя! — с хохляцким акцентом воскликнул второй. — Вот и выхлюпалась. Давай краще выпьем, — голос мужика показался знакомым. Я ощущал, что знаю его, но не мог припомнить, где мог слышать. Но почему-то внутри рефлекторно начал расползаться предательский страх, запульсировал на уровне солнечного сплетения. — Да, бл… так ей и надо, курве этой!