Олег Верстовский — охотник за призраками (СИ)

Ларсен вернулся минут через пятнадцать, вновь устроился в кресле. Поправив манжеты, идеально выглядевшие и без его усилий, он углубился в изучение тестов, полностью забыв обо мне. Я мог схватить стул и трахнуть его по башке — он бы не заметил. Предоставленный самому себе, я присел в кресло и начал внимательно изучать пачку газет, которую Ларсен оставил на столе.
Пресса была явно напечатана совсем недавно. И мало того, использовалось устаревшее полиграфическое оборудование. Множество мелких нюансов — недостаточная белизна бумаги, непропечатанные буквы, размазанная краска, двоение, фотографии очень низкого качества. Сама бумага была абсолютно новой, но в то же время явно сделанная не в наше время. Не в 21-м веке. Хотя я не смог бы сказать, почему так решил. По сравнению с современными газетами с идеально набранным шрифтом, привычными цветными высококачественными фотографиями, эта пресса выглядела, как дешёвый бульварный листок.
Послышалось деликатное покашливание, я оторвался от изучения макулатуры. Ларсен пристально изучал меня с такой снисходительной надменностью, что мне реально захотелось его задушить.
— Я напомню вам, — начал он, сцепив пальцы с идеальным маникюром, — Во время процесса, мы уже проводили эти тесты. Так вот. Сейчас, вы ответили на все вопросы практически так же, как два года назад. Ваше интеллектуальное, психоэмоциональное состояние не изменилось. Отклонения ничтожны. В пределах нормы. Точно также не изменились ваши вкусы, предпочтения. Ваш мифический журналист из будущего почти полностью совпадает с вами. Вы тот же самый человек, каким были сразу после ареста. Симулянт из вас посредственный, мистер Стэнли. Возвращайтесь в вашу камеру и не пытайтесь больше обмануть меня.
 Глава 3 
 Друзья 
 
Потянулась рутина серых, убивающих похожестью дней, в которой не было видно ни одного просвета. Это так и называлось: «prison routine» — распорядок дня в тюрьме.
В шесть утра сирена, завтрак в огромном зале. Поначалу я ничего не мог есть. Не потому что плохо кормили, нет, отличная еда. Не то, что жуткая баланда российских тюрем. Но мне не хотелось поддерживать организм, цель существования которого я видел только в желании умереть.
Потом по широкой, каменистой дороге нас направляли в цеха для работы. Когда я впервые увидел эту дорогу, проходящую между редкими деревьями в зелёной дымке, я обалдел. Нас никто не сопровождал. Огромное пространство, лишь ограниченное вдалеке высокими каменными стенами. Словно мы обычные люди, бредущие на работу.
В двенадцать — ланч. Затем вновь работа.
Ильф и Петров в своей знаменитой книге «Одноэтажная Америка» писали, что заключённые Синг Синг делают гробы, в которых потом хоронят умерших здесь заключённых и, естественно, казнённых на электрическом стуле. Я не видел этого помещения, анатомического зала со стеллажами простых деревянных гробов, но великолепно представлял наяву. Они мерещились везде, эти гробы, мне казалось, я хорошо вижу их шершавую, серую, плохо обработанную поверхность. Вижу изнутри, потому что лежу в одном из таких домин. И тесный ряд вырубленных из мрамора белых плит, врытых в грязно-жёлтый песок над могилами тюремного кладбища. Вызывающих тошноту идеальной схожестью, унифицированностью.
Но мы не делали гробы, кто-то шил одежду, кто-то тачал обувь. Здесь не стояли злобные надзиратели с плетьми, которые они опускали на плечи тех, кто не желал трудиться на благо рыночной экономики. Не хочешь работать — сиди шесть часов и смотри в окно. Но те, кто работал, получали сдельную оплату. А на эти деньги, пусть небольшие, в тюремном магазине можно было купить все, что душе угодно. Кроме наркотиков, конечно.
Главное, что сводило с ума, погружало в непроглядный чернильный мрак депрессии — абсолютная тишина. В камерах не разрешалось говорить даже шёпотом. В российских тюрьмах все заключённые переговариваются, перекликаются друг с другом. Здесь-запрет на любой звук.
 
Нет, эта тюрьма не была похожа на российскую, и уж тем более советскую. Как-то пришлось побывать в одной из них. Из любопытства. Искал материал для очередной статьи. Мне показали камеры, где порой находилось по двадцать заключённых, стены из необработанного камня в грязных потёках. Омерзительная, не выветриваемая вонь человеческих отходов, тлетворной сырости и плесени. Насилие, унижение. Система, направленная на жёсткое удушение любых человеческих качеств, превращение в затравленного, одичавшего зверя. Мутанта, не человека. Запреты, запреты на все, на свидание с родственниками, звонки. Лишение самого необходимого — нормальной пищи, медицинской помощи.
Здесь все было иначе. Разрешалось заниматься спортом, работать, учиться, молиться любому богу, читать.
Все свободное время я проводил в тюремной библиотеке. Она встречала меня восхитительно пьянящей смесью ароматов старого дерева, типографской краски, бумаги. Там, на воле, я давно перешёл на электронные варианты, но здесь толстые томики в кожаных переплётах, под которыми скрывались тайны человеческой души, все равно заставляли сердце забиться сильнее, как от встречи со старыми друзьями. В современных книжных магазинах я никогда не испытывал подобного. Там полки заполнены одноразовым дерьмом, на которое не было потрачено ни грамма души, в лубочных обложках.
Небольшое помещение метров десять на десять, тесно заставленное деревянными лакированными столами и стульями. Высокими до потолка с остроконечными деревянными стропилами шкафами с двух сторон. При входе сразу утыкаешься в стоящий на конторке чёрный массивный параллелепипед картотеки, разбитый на маленькие ящички, помеченные буквами латинского алфавита с карточками, где был указано название, автор, год издания. В старых библиотеках, даже при наличии компьютерной техники, сохранилась подобная систематизация книг. Например, в Ленинке — библиотеке имени Ленина, где я часто работал в читальном зале, когда учился в МГУ. От этого лишь заныло сердце.
Во мне проснулось любопытство журналиста, я решил изучить материалы, связанные с делом Стэнли. Пытаясь найти хоть какую-то зацепку, которая навела бы на мысль, есть у меня шанс на освобождение или нет.
Процесс освещался довольно подробно, но сухо, без эмоций, продлился недолго, месяца полтора, увенчался безоговорочным вердиктом присяжных: «Виновен». Комментарии выглядели сдержанными, хотя явно отличались в изданиях, которые принадлежали консерваторам, то есть республиканцам и либералам, партии демократов.
В качестве свидетелей обвинение вызывало ту самую мерзкую ведьму в балахоне Гедду Кронберг и Джефри Мортимера, субъекта с одутловатым лицом и жидкими кудряшками, которые присутствовали на казни. Какое они имели отношение к уголовному делу, мне выяснить не удалось. Стенограммы их выступлений я не нашёл, зато в большом количестве обнаружились статьи Кронберг и Мортимера, которые печатались в газете «Daily Mirror» до процесса.
Кронберг называла Стэнли «красным придурком», «коммунякой», «агентом Москвы». В полном соответствии с антикоммунистической истерией сенатора Маккарти. Не отставал от неё колумнист Джефри Мортимер. С ним Стэнли вёл непрекращающиеся «журналистские дуэли».
После объявления о помиловании пара этих гнусных змей вновь возобновила шипение, исходя такой восхитительно жуткой ненавистью, что казалось концентрированный змеиный яд дюжины королевских кобр, сосредоточенной в каждой букве, может убить от одного прикосновения. Досталось и губернатору, который посмел помиловать «беспринципного негодяя, убийцу невинных, агента Кремля».
 
Если бы я оказался на свободе, к обвинению в пяти убийствах, добавилось бы как минимум два — Кронберг и Мортимера убил бы, не задумываясь, получив невероятное наслаждение. Моё воображение рисовало кровожадную картину изощрённого уничтожения двух негодяев. Вот тогда я решил ответить им, хлёстко, иронично, без оскорблений, но резко и прямолинейно. Работа в качестве разоблачителя разного рода мошенников меня научила этому. Лишь жалел, что мерзавцы никогда не прочтут мои изысканные комментарии, которыми убили бы их наповал.