Князь Рысев 3 (СИ)

Только бы он еще попался в наши руки.
— Осторожней! — Биска оказалась чувствительней даже ясночтения, предупредив меня об атаке гораздо раньше, чем собственное тело. Словно в надежде уйти от незримой опасности, я дернулся, но поздно.
Гремящая цепь, звеня, заставила меня рухнуть на пол. Глаза лизнули взглядом точку рисованной гири. Не ведая границ, художник намалевывал к весу один ноль за другим, обещая в скором времени обратить ее в самый тяжелый предмет на земле.
Поганец ухмыльнулся. Даже с разбитом носом, измазавшись в месиве кровавых соплей он чуял себя хозяином — положения и моей судьбы.
Биска заставила мои руки обратиться в голодные, шамкающие песьи головы. Разинутые пасти тотчас же вгрызлись пиловидными зубами в толщу крепкой стали. Где ж она с такими-то фокусами раньше была?
Художник знал, что его выходки меня надолго не задержит. Стену в паре метров от нас тотчас же украсили неровные, мазком намалеванные линии ограничения — он спешил и не собирался вырисовывать нашу с дьяволицей судьбу во всех подробностях.
Народ любит попроще — как-то сказал мне один знакомый творец, и художник взял его совет на вооружение.
— Да не стой же ты столбом, сделай хоть что-то!
Биска, оправдывая собственное имя, бесилась. Ей жутко хотелось потереть рога — почти нутром чувствовал мучающий ее зуд. Словно оцепеневший, я с широко раскрытыми глазами внимал, как полосы, идущие со стены, размашистыми линиями побежали по полу, словно заключая меня в плен незримой преграды.
Нет, все было гораздо хуже. Мрачный, грубый, квадратный силуэт, точки глаз, губы-бампер — кто сказал, что не бывает рисунков со звуками?
У этого он точно был.
Завывая воплем семафора, по кривым рельсам прямо на меня неслась громада рисованного поезда.
Цепь, не выдержав напора двух перемалывающих ее в стружку пил-челюстей, жалобно зазвенела, оседая на полу. Поздно, лыбился неумолимо приближающийся великан. Внутри многометровых вагонов он вез для меня только одно: бесконечность боли.
Поздно, стучали мне его колеса по черточкам рельсовых стык.
Поздно, я понял, что не успею отпрыгнуть.
Никогда не поздно, заверила меня надежда.
Я прыгнул, почти ощущая, как через мгновения стальные колеса фальшивого состава зажуют меня, намотают месивом потрохов на ось и...
Иногда не слушать самого себя — благо.
Я рухнул на пол, покатился кубарем, потоком воздуха обдал меня промчавшийся мимо локомотив.
Художник нахмурился — ему моя смерть виделась уже чем-то предрешенным. Не желая мириться с моим внезапным спасением, он решил нарушить стандарты среднестатистического злодея. Завращался, словно юла — остервенело, утопая в творческом кураже, он рисовал один поезд за другим. Словно голодные крысы из нор, они казали свои носы, вот-вот собираясь ринуться в самоубийственном ходе.
Мне казалось, что я уже слышал какофонию скрежетания мнущегося от столкновения металла — кто ж знал, что у меня будет самый незаурядный похоронный марш?
Умирать до страшного не хотелось. Ни мне, ни Биске. Зажатые в тиски ловушки, окруженные стальными монстрами, мы не ведали, что делать дальше.
Художник свою победу чуял. Он почти дышал восторгом нашей скорой кончины, за гранью которого — виктория.
Егоровна не справится без меня. Не ведаю даже, какого лешего там сейчас творится снаружи, но что-то подсказывало, что старуха там не резко окрутела, разматывая оживший ком акварели, а все как раз наоборот. Он прикончит меня с Биской, а следом уничтожит и камень. Что ж за ебалу ему там пообещали, раз, обладая внутренним миром, в котором он может творить буквально любую дичь, он согласился пойти на уничтожение места силы?
За такое не обещают. Такое творят лишь по идейным соображениям...
Они все рванули на нас разом. Я почти соколом ринулся вверх — кто бы мог подумать, что человек способен совершать такие высокие прыжки? Страшно не хватало крыльев — внутренний демон недоумевал, как ему со всей его мощью прорваться-то сквозь Биску? Он не знал, я не знал, никто не знал...
Ноги коснулись хрупкого стекла кабины машиниста — треклятая сила притяжения действовала и тут. Где-то на задворках сознания билась неуместная, бестолковая мысль: а можно ли нарисовать закон физики?
 
Я кубарем покатился по щербатому полу, тотчас же вскочил, рванул вперед по невероятно длинному, бесконечному коридору вагона.
За спиной зловеще зарычало: складывался, будто карточный домик, перед поезда.
Глупость я свою осознал лишь к десятому шагу. Хлопнуть бы себя по лбу, да времени на это не было.
Я вырвался прочь прямо через стену — жесть оказалась не прочнее бумаги. Словно пушечный снаряд, прошел сквозь нее, рухнул на пол и, не давая себе и секунды передышки, тотчас же спружинил, ударил головой оказавшегося рядом художника.
Паршивец не терял времени даром. Его художества обещали нам целый аттракцион неприятностей.
Биска была зла, а может, даже и в злорадном бешенстве — иначе как объяснить то, что прежде чем я влетел в брюхо паршивца, на моей голове успели вырасти рога.
Мерзавец ахнул. Выпрямляясь, я выбил из его рук Кисть Мироздания, схватил его за грудки дивного кафтана, словно мешок, бросил в один из бесконечно удаляющихся составов.
— No, please! What you doing? Stop it! — Я решил, что уж как-нибудь потом разберусь с его тарабарщиной. Запрыгнул следом, поднял с земли. Стискивая, не давая ему возможности пошевелиться, я отыгрывался на нем за все, что он мне учинил.
Хорошая такая затрещина прилетела ему за сломанные ребра. Пасти Цербера, которыми вдруг стали мои руки, впились в его плечи, словно в долгожданную добычу, повалили наземь. Это уже Биска — ей жаждалось отомстить за то, что его рисованные питомцы трепали ее, словно половую тряпку.
Теперь она возила его по мраморным осколкам моими руками, и я чувствовал, как внутри нее бурлит детский, неизбывный восторг.
Ей не хотелось наказывать.
Ей хотелось мучить.
— Please! — Он взмолился. Это было странно — мне казалось, что после того как я его отделал, единственное, на что его хватит, так это на болезненные стоны. А он еще и говорить смел...
Биска впилась в его глотку до того, как я успел ее остановить. Поганец забулькал кровью, рухнул нам под ноги.
— И что теперь делать?
Вопрос был уместен как никогда. Роскошный зал чужого величия, обратившийся в россыпь руин после непродолжительной схватки, дрогнул. Иллюзорный мир больше никто не поддерживал; трещины паутиной побежали по стенам, отламывая целые булыжники. Хозяин мертв или умирает — и созданное им, пусть и в сознании, погибает вслед...
Дьяволица предпочитала словам действие. Вместе мы скользнули к Кисти Мироздания, схватили посох.
Рисовал я всегда плохо. Самый мой нелюбимый предмет в школе был. У Биски же, казалось, с этим дела обстояли лучше.
Набалдашник посоха ткнулся в разверстое горло противника, окрасился красным — а дочь самого Сатаны прекрасно знала, что использовать вместо красок.
Дверь у нее получилась всем дверям на славу, хоть в ту известную рекламу с Нео пихай.
Я рванул наружу, чуя себя идиотом. Здравый смысл, еще пару мгновений назад желавший делать ноги от нарисованного поезда, решил отметить, что бежать в рисованную дверь — уже слишком даже для его скромной персоны.
В задницу пусть идет! Не знаю, в какую сторону она открывается и куда я должен был вывалиться опосля, но я врезался в нее всем телом, справедливо ожидая, что попросту ударюсь о стену.
Страху на миг показалось, что так оно и случилось, но потом...
Я почувствовал себя чужим. Словно вынырнув из-под толщи воды, отчаянно пробирался сквозь землистые развалы над головой. Вязкая глина оседала на форме, липла к рукам, норовила забить собой рот и нос.
Путь назад показался мне бесконечным. Чрево живого комка акварели твердело, становилось жестким. Буйство красок угасало вместе с его жизнью.
Я вывалился наземь, чуя себя обессиленным и опустошенным.