Князь Рысев 3 (СИ)
Если та же судьба постигла Ломоносова, мне было его крайне жаль.Новая акварель мироздания вдруг из ярких, торжественных цветов решила облечь себя в серость и черноту мрачного полотнища. Теперь, бессловесно шептало оно, я поначалу нарисую вам новую, никчемную жизнь жалких мокриц под моей массой. А затем убью источник вашей культуры, заткну грязным носком рот поэта, измараю злом циничной критики все, до чего только смогу дотянуться!
Он не любил долгих разъяснений. Не желая размениваться на говорливость тишины, он скользнул по мирозданию рядом со мной черным — там, где мгновение назад была плита бетона, в тот же миг запузырилось чернильное нечто. Раззевая многозубые пасти, чудища рвались наружу. Меня на миг коснулась мысль, что сейчас я буду биться с воплощением словесной брани.
Камень взвизгнул так, что у меня заложило уши. Словно впечатлительная девица, обнаружившая себя в грязном подвале напротив вооруженного тесаком маньяка, он отдавал себя на откуп ужасу.
Тот волной бил мне в спину, отталкивая прочь. Незримые путы поэтичности строк норовили подхватить меня, словно щупальцами, закрыться как щитом.
Егоровна не стала ждать того, что будет дальше. Словно сорвавшая все грехи человечества, она пустила их роем красных, хлопающих крыльями пчел. Снарядами тая в бесконечном чреве чудовища, они оставляли в нем лысины проплешин. Месивом красок, оставляя за собой бурый масляный след, «художник» ревел. Адские пчелы взрывались в нем изнутри, разбрызгивая повсюду тухнущими каплями. Чернильные пятна оседали на стенах, сползая омерзительными кучами.
Я придавил зарождающийся у моих ног рисунок, грязным варваром растер его по земле. Втаптывал само искусство в грязь, словно жестокая цензура, не давая ему возможности появиться. Из головы не шла мысль, что я абсолютно чужой на этом празднестве небытия. Ни мой особый дар, ни умения демона ничего не могли противопоставить величайшей мощи чужого воображения. Возникающие то тут, то там фигуры ясночтение обзывало фантазиями. Несуразные, рожденные в недрах головы безумца, готовые оспаривать любой закон здравого смысла, они тянулись к месту силы. Кто там говорил, что можно убить певца, но песнь не задушить? Теперь я крайне в этом сомневался.
Оттолкнув меня прочь, словно околачивающуюся под ногами чушку, «фантазии» накинулись на камень, раскатистыми блямбами обрушившись на булыжник. Стон, пронесшийся у меня над головой скорбным мычанием ударил куда-то наверх. Вздрогнул весь «Ъеатр», с потолка повалилось крошево. Монолитные стены обещали в следующий раз пойти трещинами, заскрипели, пытаясь удержать больше обычного стальные сваи колонн.
— Что ты стоишь? — выкрикнула Егоровна.
Она привыкла видеть меня в постоянном движении. Готовый в любой миг сорваться в погоню, сейчас же я пребывал в ступоре. Мир наконец-то решил больше не играть в глупые игры и представить мне такого противника, против которого непонятно что делать. По старухе ударило маслянистое, розовое щупальце. Строгие, отточенные, подвластные до того пусть и демоническому, но порядку линии очертаний смазались, обращаясь из объемного в бесконечно плоское — будто наскальный рисунок.
Старуха зарычала так, что месиво художника содрогнулось. По кусочку она возвращала себе себя. Острые, словно бритва, когти вспарывали месиво, расшвыривая его клоками. Из черных глаза налились кроваво-алым, девичий рот обратился в жуткого вида харю. Нижняя челюсть раздвоилась, обнажая влажные, покрасневшие от чужой крови клыки.
Будто тот, кто уже давным-давно растратил в себе почти все человеческое, кроме амбиций, мог испугаться.
— Чего ты встал?! — Ее окрик на этот раз был куда отчаянней, чем в прошлый раз. Он ударил по мне, словно плеть, заставил встрепенуться — я снова глянул на чернильные кляксы, твердеющие на плоти булыжника мощи.
Ясночтение не давала им описания, не желая подсказывать, что же с ними делать. Будто потеряв голову от отчаяния, я бросился на них. Горячее месиво больше походило на исходящую жаром жвачку. Я потянул кляксы на себя, надеясь отодрать ее, скинуть вниз — тщетно. Она тянулась, будто расплавленный асфальт. Чернильное нечто сопротивлялось, не желая покидать насиженное место, норовила обжечь в ответ.
И все же мне удалось. Оставляя четкие следы мрачных отметин, затвердевшей бляшкой она свалилась вниз, тут же рассыпавшись, как необработанная глина.
Она плохо отлипала от ладоней, наросты спешили захватить и мое тело, липли к коже, растворяя в своих недрах мой первоначальный облик.
Когда ломают пальцы — больно. Когда их выкручивают щипцами, пытаются изогнуть под неестественным углом, дабы расхохотаться под чудовищный хруст — больно. А когда само мироздание перерисовывает их на новый, абсолютно чуждый тебе, но понятный ей манер, не чувствуешь совершенно ничего.
Я ничего не чувствовал...
Здравый смысл желал взглянуть на руки: таким естественным движением поднять ладони и взглянуть на то, что же с ними случилось.
Я отнекивался, крича, что на это нет времени — потом, обязательно и в первую очередь, ну а сейчас...
Жутко было признаваться самому себе, что я попросту боялся увидеть нечто ужасное.
Место силы потускнело. Там, где раньше в блестящих светло-голубым светом личинках покоились сюжеты, интриги, драмы, теперь дымилось пустоглазое ничто. Место силы еще не умирало, но его уже нещадно лупили. Егоровна раз за разом пропускала удары — вся мощь сатанинской невесты не могла противостоять могуществу великого ума. Кирпичик по кирпичику новый обладатель Кисти Мироздания вытаскивал из бывшей старухи то, из чего она состояла. Еще чуть-чуть, говорил взгляд незримых, мутных буркал, — и она обрушится, посыплется, обратится в ничто. И вот тогда для нее наступит конец.
Я скидывал один нарост за другим, топтал ногами. Шипели ботинки, трещал по швам купленный на Бискины деньги костюм. Знала ли демоница, что здесь случится, или была в неведении до самого конца?
Я не искал лишних ответов. Клякса, будто ей надоело, что я столь вольно обращался с ее собратьями, взбунтовалась. Влажным щупальцем стеганула мне по лицу, сбивая с ног. Плетью потянулась к шее, но я поймал ее на лету, резко дернул на себя, отчаянно сплюнул. Потащил мерзость к себе, но художник прыснул мне акварелью прямо в лицо. Глаза будто вспыхнули огнем, я заревел, чувствуя, как внутрь проникает сама мгла. Развернулся на месте, почуял щелчок по плечам — словно зная, что место силы, а в особенности этот булыжник, вытворяет с благородными, меня спешили прижать к нему всеми силами.
Я сопротивлялся. Мерзкая дрянь помимо глаз залепила нос, не дала завыть, закрыла собой рот, словно грязной ладонью. Уперевшись руками в плоть камня, я боролся, словно зная, что потеряю себя сразу же, как только меня макнут в высокий стиль поэзии лицом.
Сложно сопротивляться неотвратимому. Будто собираясь нырнуть в тухлую, вонючую воду, я задержал дыхание, инстинктивно, как в детстве, надувая щеки. Сознание сразу же провалилось. Его будто попытались вырвать из тела — могучий великан, дух театра, в поварском колпаке с уставшей миной на лице готов был разделать меня на идеи, смыслы и что-то там еще. Меня замутило от творящейся образности. Плен камня казался душным, душа норовила вырваться прочь.
Меня швыряло из одной декорации в другую. Перед глазами мелькали шекспировские трагедии — Джульетта щерилась острыми клыками на истерзанный труп Ромео. Пушкин скакал с одной ветви могучего дуба на другую, гремя золотой цепью. Ученый кот с громким мявом норовил унести хвост прочь и не попадаться под горячую руку. И все это под грохочущий аккомпанемент последнего дня Помпеи — грозный вулкан, заволакивая дымом небеса, готов был исторгнуть из своих недр губительное содержимое.
С меня словно кто-то слоями снимал кожу: я оставался в каждом замысле — главным, второстепенным, незначительным и просто героем.
Ну уж нет! Я уперся обеими ногами в землю, цепляясь за единство облика. Руки вновь скользнули по влажной поверхности камня, все еще желая вырвать меня наружу — пока еще было что спасать.