Вернусь, когда ручьи побегут
…Надя растерялась от неожиданности, услышав в трубке бархатистый голос Мурата: как поживаешь, Надя, здоровы ли близкие? Слава Богу… А что Саша, не могу дозвониться, не подскажешь ли, где она? Надя глухо говорит: нет ее в городе. А где? Пауза, замешательство. Они на даче, наконец выдавливает Надя, делая ударение на «они». Я так и думал, мягко дожимает Мурат, не в службу, а в дружбу передай ей, пожалуйста, номер моего телефона в гостинице, есть чем записать? 315-… Нет, шестерка на конце. Очень жду ее звонка. Большое спасибо, рад был тебя слышать, привет маме и сестре. Повесив трубку, Надя хватается за голову. Ощущение – будто обвели вокруг пальца. Поймали на крючок, как рыбку уклейку. А она даже не трепыхнулась, пока ее деликатно потрошили. Все выложила, Сашку подставила под удар. Ну что ж я за человек такой, горько думает о себе Надя, почему не могу сказать «нет!», когда меня о чем-то просят? Запоздало, как это обычно бывает, пришли на ум нужные, решительные слова, которые следовало сказать домогателю: «Я не уполномочена, Мурат, сообщать тебе информацию об Александре. И только посмей ее побеспокоить! Убью, понял?» Но невозможно так грубо «обрубать» человека, когда он с тобой безупречно вежлив. Язык не поворачивается! Выходило, что своим непротивлением она косвенно дала согласие на выполнение возложенной на нее миссии, и предполагалось, что как порядочный человек она доведет дело до конца. И что теперь делать? Приехать к Камиловой и передать номер телефончика от Мурата и посмотреть на реакцию. Нет! Ничего ей не скажу, не могу! Но ведь узнает – не простит! «Никогда не обманывай меня во спасение, Надя, – строго сказала Александра еще в начале их дружбы. Надя тогда тоже попыталась скрыть кое-какие вещи, которые могли Сашку ранить. – Не тебе судить, что мне следует знать, а что не стоит. Хуже неведения ничего нет!» А по Наде, так иногда лучше неведение. Тема – в разных вариациях – возникала в их разговорах со времен юности, когда взахлеб обсуждали фантастический роман Ольги Ларионовой «Леопард с вершины Килиманджаро». Действие происходило в далеком земном будущем и закручивалось вокруг некоего комитета «Овератора», который по желанию человека сообщал ему дату смерти. Произведение наделало много шума. Сложилось два мнения: одни говорили, что такое знание благотворно, ибо человек мобилизуется, не растранжиривает свои внутренние ресурсы и использует с толком каждый прожитый день; другие считали, что оно, напротив, убийственно для человеческого духа, и день собственной кончины будет нависать над индивидуумом, как дамоклов меч, внушая панику, ужас непереносимый, отчаяние и в конечном счете – равнодушие к жизни. Александра отстаивала первую точку зрения, Надя всей душой придерживалась второй. Но одно дело, если «знание» касается лично тебя, а другое – когда ты по своему усмотрению решаешь за близкого человека!
Презирая себя, обзывая нехорошими словами, топча до бесчувствия, но не сумев ответить на главный вопрос «почему так получается?», Надя совершенно обессилела и пошла в ванную стирать с себя следы собственных подошв. Под струей холодной воды из-под крана стрелка ее гнева переместилась в другом направлении: ишь, посыльную нашел, сукин сын! Сейчас все брошу и помчусь к Сашке сообщить приятное известие. А ху-ху не хо-хо? Со злорадным удовольствием Надя представила, как Мурат сидит неотрывно в своем номере и ждет звонка. И день ждет, и два, и три… На дачу Надя поедет на той неделе, как и договаривались с Камиловой, а тут как раз Мурату срок уезжать придет. Может, оно и пронесет. И Надя немного успокоилась.
Но сейчас, сидя на берегу озера рядом с умиротворенной Сашкой, Надежда снова почувствовала себя невольным предателем. В сумке лежала бумажка с номером телефона. Лежала и тикала, как бомба замедленного действия, ждущая своего часа, чтобы разрушить хрупкий мир. Тик-так, тик-так…
– Ау, ты где? – позвала Александра, трогая подругу за плечо. – Куда это ты мысленно сходила?
– Да никуда, – сказала Надя рассеянно, – так… потом.
– Уложим Таньку спать – поговорим. Столько всего накопилось…
– Да уж…
«Вечером скажу, все скажу вечером», – решила Надя, глядя, как у самой кромки озера Таня вместе с маленькой подружкой старательно строят в параллель два замка из песка и ила. Кудрявая девочка время от времени ревниво косилась на Танино многоярусное строение и наконец сказала: «Мой лучше!» И когда Таня подняла голову и придвинулась, чтобы оценить ее работу, девочка прикрыла рукой свое творение – как в школе, бывало, закрывались от соседа промокашкой – чтоб не списывал, даже если списывать нечего было. Таня пожала плечами и отвернулась.
– Смотри, Надька, малое такое, а характеры уже видны, – сказала Александра, наблюдавшая за дочерью.
– А характер – это судьба, – добавила Надя.
К девочкам подошла полная молодая женщина в соломенной шляпе:
– Лизонька, доченька, пойдем домой, кушать пора.
– Правда, мама, мой замок лучше? – спросила Лиза.
– Конечно, лучше, – не задумываясь, согласилась мамаша и начала отряхивать дочь от песка. Девочка с превосходством посмотрела на поверженного соперника. Таня стояла в стороне, потупившись, с опущенными плечами. Александра двинула бровями, быстро встала и двинулась на выручку.
– Оба замка хороши, – сказала она примирительно, обняв Таню за плечо и прижав к себе. – Нам пора.
По дороге домой Таня молчала. Александра взяла ее за руку:
– Тебя задело? Обидно?
– Но мой же замок лучше!
– Танюша, конечно, лучше, – вступилась Надя.
– Лучше, – согласилась мать.
– Почему же ты сказала неправду? – со слезой в голосе спросила Таня.
– Ты считаешь, было бы хорошо, если бы я сказала об этом в присутствии Лизы?
Таня шмыгнула носом.
– Мама не хотела обидеть девочку, – объяснила Надя, переживая за Танечку.
Некоторое время шли молча по песчаной дороге в гору. Горячая пыль рассыпалась под босыми ступнями. Солнце прожигало спину. Лохматый рыжий пес, высунув мокрый язык, спускался навстречу, косанул в их сторону глазом, сглотнул слюну и деловито пробежал мимо.
Саша замедлила шаг и, глядя себе под ноги, спросила:
– Как ты думаешь, чем отличается самолюбие от чувства собственного достоинства?
– Ну, так сразу и не скажешь, – растерялась Надя. – Но разница большая…
Они подошли к калитке. Таня просунула руку сквозь забор, дернула щеколду, обернулась и, глядя куда-то в сторону, сказала:
– Самолюбие – это когда ты сделал что-то и хочешь всем похвастаться, чтобы все узнали и похвалили, а чувство собственного достоинства – когда ты просто знаешь, что сделал хорошо, и тебе не нужно никому об этом говорить.
Возникла пауза, во время которой обе взрослые женщины с изумлением смотрели на ребенка, переваривая сказанное.
– Танька, откуда ты это знаешь? – воскликнула Александра. – Ведь точно! В самое яблочко.
– Я просто поражаюсь, – взволнованно сказала Надя. – Какая же ты у нас мудрая, Танечка. Я бы ни за что не додумалась! – Она притянула к себе засмущавшуюся Таню и поцеловала в пахучий пробор.
– Устами младенца глаголет истина. Может, они все от рождения знают, а потом забывают? – заключила Саша и посмотрела на дочь, сокровенное существо, не перестававшее ее удивлять.
Они поднялись по деревянным ступенькам к дому.
На садовой скамейке, подставив лицо солнцу, сидела Сима. Тонкие руки вольно раскинулись ладонями вверх. Ситцевый подол белого сарафана подхвачен выше колен. Голова склонилась к плечу.
– Симка!!
Сима встрепенулась, повела сонными глазами.
– Девчонки! – заулыбалась она, одергивая подол и тяжело вставая. – А я тут придремнула на солнышке.
– Вот это сюрприз! – Александра распахнула руки навстречу, крепко обняла Симу, почувствовала упругость ее живота, осторожно отстранилась и поцеловала в щеку. И содрогнулась, увидев багровый лепесток шрама, выглянувший из-под шелкового платка, обвязанного вокруг Симиной шеи. Последний раз она видела Симу в больнице, когда повязку еще не сняли.