Вернусь, когда ручьи побегут
Народный заступник вызвал у Нади, как и у всех, чувство симпатии, и, пробиваясь к выходу, она невольно улыбнулась великану, тот подмигнул в ответ голубым веселым глазом, тряхнул пшеничными кудрями. «Хорош Добрыня, – мельком отметила Надя. – Хоть и хамло». «Добрыня» мягко опустил могучую, как ковш экскаватора, руку в людскую массу и сделал гребок, освобождая проход для Нади:
– Пропустите девушку!
Надя, отчего-то взволновавшись, признательно, наспех кивнула в ответ, поезд остановился, она сошла на перрон, а вслед за ней вывалился исторгнутый из недр народных контролер. Отряхнулся, затравленно озираясь, и вдруг преградил Наде дорогу.
– Ваш билет! Вы только что сошли!
Жалкий, но несгибаемый!
«Вот гнида!» – душевно отреагировали из раскрытого тамбура.
Надя достала из сумочки билет, протянула блюстителю. Он внимательно изучил дату, станцию назначения и, наконец, щелкнул дырочку на картонке и протянул Наде.
– Оставьте себе на память! – сказала Надя почти сочувственно.
Дверь вагона закрылась, мелькнула огромная Добрынина пятерня в прощальном размахе, Надя махнула в ответ и, когда поезд тронулся, унося случайного попутчика, почувствовала легкое, как девичий вздох, сожаление.
Двадцать минут пешком от станции – и вот уже выглядывает с холма среди сосен крыша Сашкиного дома. Дом, хоть и небольшой, но солидный, бревенчатый, достался Камиловой от отца. И теперь каждое лето Александра, сама выросшая на этой даче, отбывала вместе с дочкой «каникулярную повинность» от звонка до звонка. По выходным приезжал Вадик, обвешанный сумками с едой, – дачный муж, и сразу выяснялось, что ступенька крыльца сгнила и «гуляет», а в туалете – дощатой кабинке, стыдливо припрятавшейся за кустами, протекла крыша, а в летней кухне треснуло оконное стекло, между прочим, еще месяц назад треснуло… Лицо Вадика темнело: дачу он не любил за ненасытную ее прожорливость, требующую от хозяина постоянных усилий по залатыванию мелких и крупных дыр. Слава богу, на участке не выращивали ничего плодоовощного. Что росло само по себе, то и росло: несколько яблонь да кустов смородины, посаженных еще при отце. За эту свободную дикость камиловскую дачу все любили, гости приезжали охотно, зная, что перед обедом им не всучат садовую лопату с застенчивой просьбой «подсобить» – ну там дерну нарезать для укрепления оползающего склона, ямку выкопать для компоста… Самой большой достопримечательностью на участке были сосны и огромные, буйно разросшиеся кусты лесного орешника.
Сворачиваешь с шоссе, ныряешь в прохладную ореховую рощу, и узкая партизанская тропа (не знаешь – не найдешь) ведет тебя к заветной калиточке… «Ну, здравствуйте, люди!» – кричит Надя, дергая щеколду на заборе. Александра, подзагоревшая, босая, в шортах и майке, скачет ей навстречу, взмахивая руками:
– Надька! Ну наконец-то! Изждалась тебя! Таня, иди скорей, тетя Надя приехала!
И Таня, тоже босая, в одних трусиках и панамке, мчится по тропинке за матерью. А Надя смотрит на обеих, улыбается: как они похожи!
– Девочки мои, подождите, дайте хоть лицо сполосну, вся взмыленная, по шоссе шла – ужас, асфальт плавится, а у вас – рай, честное слово, микроклимат!
Это сейчас рай, говорит Таня, а до этого они с мамой резиновые сапоги вообще не снимали, белье никак не высушить было, даже стих придумали: белье стирали мы в субботу, большую сделали работу. Белье висит – не просыхает, а простыня уже чихает…
Они суетятся, перебивают друг друга, обнимаются, хохочут, повизгивают. Надя извлекает из сумки банку тушенки, вязанку сушек с маком, литровую бутылку спирта, купленного на Апраксином рынке, стеклянную тару с протертой клюквой…
– Сегодня клюквянку заделаем! Ты помнишь, какой сегодня день?
– А как же, – отзывается Саша. – Четвертое июля!
– Что такое «четвертое июля»? – спрашивает Танечка.
– Это день, когда мы с твоей мамой стали друзьями. Пятнадцать лет назад.
– В один день стали друзьями? – удивляется вдумчивая Таня.
– Ну знали-то мы друг друга давно, учились в одной группе, даже компания к концу института у нас общая была, но так, на расстоянии – не потягивало нас друг к другу. Я вообще твоей мамаши побаивалась, девушка крутая была, за здорово живешь к ней и не подойдешь…
– Верю, – говорит Таня и яростно чешет комариный укус на голой ноге.
– Не чешись! – одергивает Александра. – Сейчас я значительно человечнее, правда, Надя?
Таня хихикает, косит глазом на Надю.
– А вот прониклись друг к другу совсем случайно, – серьезно продолжает Надя, не ловясь на Сашину реплику, – в ночь на пятое июля… Я тогда историю про линейку рассказала.
Ах, эта линейка! Поворотный, можно сказать, момент судьбы. Не поделись тогда Надя незначительным эпизодом из школьного детства, и не сложилось бы дружбы между ними. Проскользнули бы мимо друг друга по касательной. И совсем бы иная жизнь случилась…
Так вот, про линейку.
Накануне, четвертого июля, гуляли всей студенческой компанией у Камиловой на квартире. Команда была крепко сбитой, проверенной еще стройотрядами и факультетскими смотрами художественной самодеятельности, человек тринадцать – пятнадцать. Только что закончили институт, получили распределение и теперь бурно догуливали свое внезапно, как гитарная струна, оборвавшееся студенчество. Кочевали по пустующим квартирам, благо для родителей наступила пора отпусков. Расставались, необходимо разъезжаясь по домам и по делам, но уже на следующий день неумолимо, как мощным магнитом, тянуло к «своим» – и опять с гитарой через плечо стягивались к очередной «точке сбора». Несколько дней прожили, не вылезая у Симочки, высылая гонца до близлежащей лавки за едой и сухим винцом. Было в этом затянувшемся празднике что-то болезненное. От того так и цеплялись друг за друга, что понимали: не будет больше такого свободного парения, взрослость неизбежна, как зло, а «юность – это возмездие», и осталось кочевому братству жить считаные денечки: а дальше – отдел кадров, пропуска с вклеенной фотокарточкой, вахтер на вертушке. Впрочем, некоторые так и не отлепились друг от друга: именно внутри сообщества Симочка нашла своего Леву, Александра вышла за Вадика, а Надя долго думала над предложением неутомимого бражника Паши, но в результате отказалась и от Пашиной руки, и от ветреного Пашиного сердца.
В разгар пирушки – дело шло к ночи – разгоряченная Александра забежала на кухню, посмотрела на горы грязной посуды, пустой стеклянной тары и других побочных продуктов хорошо проведенного времени и быстро представила реакцию матушки, которая завтра вернется домой после осветляющей душу автобусной экскурсии по Пушкинским местам. Надя Маркова застала ее стоящей посреди разгрома и держащей отбитую ручку от любимой материнской чашки костяного фарфора (фарфор-то зачем, стекла и фаянса им мало?).
– Я помогу тебе убраться, не огорчайся, – сказала Надя.
– Тут уборки до утра!
– Хочешь, я останусь, – неожиданно предложила Надя. – Вдвоем быстро справимся.
Вот так и оказались вдвоем в камиловской квартире, и гадючник разгребли шустро и как-то легко, с азартом даже некоторым. И со спокойной душой, в чистом и убранном (даже ручку к чашке подклеили) сели выпить чаю перед сном.
Сквозь распахнутое настежь окно доносился тонкий запах зацветающего жасмина. Деликатно звякнул в тишине спящего города трамвайчик, унося последнего пассажира. Теплая, светлая, обволакивающая, полная избыточной тугой жизни и смутного томления ночь! Как в такую ночь не помечтать двум барышням, забыв про сон? Как не унестись молодым мыслям в даль светлую, обещающую скорое непременное счастье?.. А что такое счастье, Надя? Это когда ты кому-то нужен и тебя понимают, говорит Надя… И когда ты понимаешь, добавляет Саша, а еще счастье – это творить, иметь дело, которое тебя захватывает, и верного друга…
– И любить, и быть любимой! – подхватывает Надя, воодушевляясь.
– Дружба важней любви, – остужает Саша.
– Почему, Саша?..