Вернусь, когда ручьи побегут
Сима позвонила.
Дверь открыл некрасивый долговязый подросток с оттопыренной влажной губой. «Брат», – догадалась Сима. «Я… к Алле Романовне». Он оглядел ее быстрым ощупывающим взглядом, словно проверял на зуб, из какого материала вещица. Сима смутилась. Они прошли по длинному, изгибающемуся коридору, слабо освещенному сорокасвечовыми лампочками; на стенах висели знакомые атрибуты всех древних коммуналок: круглые электросчетчики с витой матерчатой проводкой, детские велосипеды, оцинкованные корыта, шины от колес. «Сюда, – сказал подросток, остановившись перед дверью напротив кухни. – Раздеться здесь можно». Сима повесила пальто на вешалку, увенчанную оленьими рогами, запоздалым жестом извлекла из кармана дубленки кошелек и незаметно сунула в сумочку. Робко вошла в комнату.
В нос ударил тяжелый, удушливый запах нечистоты, лекарств, запущенности и болезни. За перегородкой, отделяющей узкое пространство от остального помещения, на кровати со скомканными простынями лежала неопрятная седая женщина с одутловатым лицом и темной порослью над верхней губой, казавшейся на взгляд жесткой и колючей. «Не-е-т!» – взмолилась про себя Сима и остановилась, не дойдя до кровати.
Женщина молча смотрела на нее из-под приопущенных век.
– Садись, – коротко сказала она, указав глазами на стоявший в ногах кровати стул. Голос у нее был низкий, хрипловатый. Сима уставилась на валявшийся на сиденье стула заношенный фланелевый халат, какие обычно выдают в больнице, не зная что делать.
– Брось на спинку! – разрешила ее сомнения женщина. Сима потянулась было, чтобы взять вещь и пристроить на указанном месте, но рука непроизвольно отпрянула, и пальцы испуганно поджались. – Не бойся, я не заразная, – усмехнулась Алла Романовна, уловив Симочкино замешательство.
Сима села, положила ладони на сжатые колени.
– Сколько ж тебе сейчас лет? – спросила мать.
– Тридцать семь, – сказала дочь и опустила глаза.
– Да-да, тридцать семь, – кивнула головой Алла Романовна, словно что-то припоминая. И неожиданно громко позвала: – Леша! Алексей, иди сюда!
«Сейчас с сыном знакомить будет, – подумала Сима. – Как же она меня представит? „Это – Серафима, твоя сестра“?» Вдруг ошпарила мысль, как из дурного сна, что мать не знает ее имени.
– Алексей, ты слышишь или нет, я тебя зову!
Послышался звук отодвигаемого стула, шлепающие шаги, и из-за перегородки появился подросток:
– Ну чего?
Сима привстала ему навстречу, волнуясь, поправила ворот белоснежной блузки, готовая к знакомству.
– Сходи-ка в магазин к тете Любе, купи хлеба, сыру, печенья к чаю, – сказала Алла Романовна и, подумав, добавила: – Маленькую попроси у Любы, скажешь, для меня, она даст.
– Ладно, – неохотно согласился сын, скосив глаза на гостью, и исчез за перегородкой.
Симочка опустилась на стул.
За стенкой что-то зашуршало, задвигалось, и Алексей появился вновь.
– Не хватает, – сообщил он, помахивая купюрами.
– Не хватает? – изумилась Алла Романовна, высоко приподняв брови, и почему-то посмотрела на Симу. Подросток тоже обратил к ней свое лицо; возникла пауза, и Симочка опять почувствовала на себе оценивающий взгляд, каким мальчишка встретил ее на пороге.
– Сейчас-сейчас, – засуетилась она. Сняла с плеча сумочку, достала портмоне. В портмоне было три купюры, две – помельче, одна – покрупнее. Симочка перебрала их пальцами и потянула за уголок ту, что помельче. Стоявший рядом Леша, не скрываясь, следил за ее манипуляциями, выжидая, какой выбор она сделает. – Вот, – не выдержала Сима, вытаскивая самую крупную банкноту и отдавая ее родственнику. Он небрежно засунул бумажку в карман и бросил через плечо:
– Ну, я пошел тогда.
– Сдачу не забудь принести! – крикнула ему вслед Алла Романовна, приподнимаясь на подушках. Хлопнула входная дверь.
Было невыносимо душно.
Разговор не клеился, но это, казалось, не заботило Аллу Романовну, она думала о чем-то своем.
– Это вы? – спросила Сима, указывая на висевшую над кроватью большую фотографию в деревянной раме.
– Это я, – кивнула Алла Романовна. – Что, хороша?
Женщина на фото была редкой, завораживающей красоты. Густые волнистые волосы до плеч, чистый лоб, огромные с поволокой влажные глаза с чуть приопущенными внешними уголками, точеный прямой нос… С обнаженного плеча спадала атласная накидка, придерживаемая на груди холеной рукой. Образ можно было бы назвать томным, если бы не изогнутая левая бровь и легкая, едва уловимая усмешка на полных губах.
– Моей красоты в тебе, конечно, нет, но глаза немного похожи. Я в молодости… – Она не договорила, прижала ладонь к груди, лицо ее исказилось. Тяжело, надрывно закашляла, вытащила скомканную тряпицу из-под подушки, сплюнула в нее и сунула обратно. – Краб вот здесь, – сказала она, постучав по солнечному сплетению.
– Я могу вам чем-нибудь помочь? – выдавила из себя Симочка, боясь, что ее вырвет прямо тут, у постели больной.
Мать не ответила, потянулась за стоявшей на тумбочке кружкой с темно-коричневой жидкостью, сделала несколько глотков:
– С этого чага проку как с козла молока, – брезгливо сказала, ставя кружку обратно.
– Может быть, форточку открыть? – с надеждой спросила Сима.
– Ну открой немного, – разрешила Алла Романовна. – Я простудиться боюсь.
Сима отодвинула пыльную штору, встала ногами на широкий подоконник, дернула форточку и с жадностью вдохнула в себя весенний воздух.
Мать лежала с закрытыми глазами, лицо ее расслабилось, и Симе показалось, что она заснула. Подхватив сумку, она, не дыша, направилась к выходу и вдруг услышала ясный крепкий голос за спиной:
– Хорошо, что ты с отцом осталась.
Сима обернулась и неожиданно для себя спросила в упор:
– Это почему?
Мать теперь сидела в кровати, вальяжно откинувшись на подушках, поигрывала пальцами, улыбалась, и Сима подумала, уж не симулирует ли свою болезнь эта грешная женщина.
– Какая из меня мать? – продолжала Алла Романовна, склонив голову набок и любуясь переливами бриллиантового кольца на указательном пальце. – Это не мое призвание!
«А в чем твое призвание?» – мысленно спросила Сима.
– Тебе отец, наверное, говорил, что я – шлюха?
– Ну зачем вы так? – заскулила Сима.
– Да ничего страшного, – успокоила мать, – мужчине этого не понять. – Она подалась вперед, взглянула на дочь широко открытыми черными очами, заговорила горячо: – Я не шлюха, я любовь любила, никогда не боялась любви…
Жалость и тоска сдавили горло, и Симе почудилось, что в образе этой женщины, сидящей на кровати в несвежем белье, – заброшенной, никому не нужной, изношенной до костей, – смотрит на Симочку само ее будущее. Мать бессильно откинулась на подушки, разом ослабев, лоб ее покрылся испариной.
– Подойди сюда, – тихо сказала она и поманила дочь пальцем. Сима быстро отерла выступившие слезы и подошла к кровати. – Ближе, – попросила мать.
Сима склонилась над ее лицом, несколько секунд они молча смотрели друг другу в глаза. Алла Романовна слегка коснулась пальцем Симочкиного рта и засмеялась:
– Да ты – беременна, детка!
Сима выпрямилась, помотала головой:
– Нет, вы ошибаетесь.
– Я никогда не ошибаюсь в таких вещах, – непререкаемо сказала Алла Романовна. – Кроме красоты Бог наградил меня интуицией.
– У меня нет детей, я не могу быть беременной.
– И, тем не менее, ты беременна. У тебя даже губа припухла и стала коричневого цвета, как у меня, когда носила детей.
Симочка поежилась, не зная что сказать.
– Хочешь, я тебе погадаю?
– Нет-нет, – испугалась Сима.
Алла Романовна прикрыла глаза и отвернулась, ее интерес к дочери угас так же внезапно, как вспыхнул.
– Теперь иди, – сказала она, – я устала.
Сима не смогла заставить себя поцеловать на прощание эту женщину, лишь дотронулась до материнской руки и быстро вышла.
Уже когда возвращалась домой в метро, до сознания дошло, что Алла Романовна так ни разу и не назвала дочь по имени.