Вернусь, когда ручьи побегут
– Сало! – догадалась Таня, очень внимательно мать слушавшая.
– Верно, Салов. Не помню, что сказал, но мне сразу легче стало, я ему так благодарна была.
– Какой ужас, – сказала Таня и сокрушенно покачала головой. – Бедная мамка!
Растроганная, Александра подошла к Тане, смущенно обняла за плечо, поцеловала в русую макушку, погладила. Сказала: «Ну, это… приглашай Полину». «А я уже пригласила», хотела было радостно сообщить Танечка, но сочла благоразумным промолчать и только кивнула в ответ.
– Два детских крылышка и попка! – засмеялась вдруг мать, тиснув ребенка за выступающие острые лопатки и куснув несколько раз ниже спины. Танька завизжала, изогнула спину, повалилась на диванчик, защищаясь от нападавшей матери и хохоча от щекотки до спазмов в животе, а Александра бодала ее то в бедро, то в плечо и рычала, изображая дикого зверя: – Где, где два детских крылышка? Где наша попка? – Это была их игра. С самого младенчества Таня знала, что она – это два детских крылышка и попка.
Когда обе немного отдышались после возни, Александра спросила, настраиваясь на деловитый тон:
– Ну-с, душа моя, со списком гостей покончили или кого-то забыли? Мишу твоего забыли, партнера по бальным танцам, как его фамилия?
– Да ну его, – отмахнулась сердито Таня, – такой удод, вообще, все ноги мне отдавил!
– «Удод» – это интересно, – заметила Саша, – в моем поколении все больше козлы. Стало быть, удода не зовем.
– Еще Лена Соболевская, – вспомнила Таня.
– Лена Соболевская? – удивилась мать. – С каких это пор она стала тебе подругой?
Таня замялась:
– Сережа, когда я позвала его на день рождения, спросил, пригласила ли я Лену.
– При чем здесь Сережа, ты же с ней не дружишь?
– Ну, с ней все хотят дружить. Она во всем первая.
Александра внимательно посмотрела на дочь:
– Тебя это задевает?
– Не знаю, – уклончиво сказала Таня. – Иногда, наверное, задевает. Вот стоим мы, к примеру, рядом с Леной в коридоре, подходит девочка из нашего класса, Ира такая, и говорит Лене: «Хочешь конфетку?» – и протягивает ей конфету.
– Ага, – кивнула Александра, – а тебя как бы рядом и не стояло?
– Да, именно. Лена – царица.
– Ты бы хотела быть в числе ее подданных?
– Нет, – мотнула головой Таня. – Но все хотят.
– Все – это не аргумент. Сама не хочешь быть царицей?
– Кто ж не хочет?
– Вот и будь ей! У Лены – свое царство, у тебя – свое.
– Но у царицы должны быть подданные, – возразила Таня.
– А вот ничего подобного. Настоящая царица, она – сама по себе царица и не нуждается ни в каких подданных.
– Кто ж поверит, что я царица?
– Сама должна верить. А если кто усомнится, делаешь так, смотри! – Александра встала из-за стола и поманила пальцем Таню. – Смотри внимательно и делай как я. Спинка прямая, подбородок чуть поднят, осанка царственная… та-а-к, вытягиваем вперед правую руку с указательным пальцем, направляем его на недостойного и говорим: «Пошел вон, удод!» Не хихикать! Давай теперь сама!
Таня вытерла рот рукой, откинула густые волосы со лба, выставила чуть вперед тоненькую ножку, обтянутую черными лосинами, приосанилась…
– Веки чуть приопущены, как будто ты смотришь на него сверху вниз, – комментировала Александра, – уже лучше, и палец указательный направляй вниз, ты его к полу гнешь, чтоб знал свое удодово место. Ну?
– Пошел вон, удод! – промямлила Таня.
– Не верю! – воскликнула Александра, вспомнив про систему Станиславского. – Неубедительно! Силы нет! Ты – неуязвимая, величественная, гордая… Еще раз, громче! И хватит ржать…
– Сама ржешь!
Таня подобралась, сделала серьезное надменное лицо и еще раз, с сильным чувством послала удода вон, притопнув при этом ножкой. Александра была удовлетворена: «Умница, точное попадание, королева! Давай еще раз вместе, для закрепления материала».
Когда вышли прогуляться на Петровскую набережную, солнце уже клонилось к закату, подсвечивая розовым редкие облака. Нежно млел в золотистой дымке купол Исаакия на той стороне Невы. Иногда слышно было, как трещит и крошится лед на реке, медленно двигаясь и наползая льдина на льдину. Шли не спеша. Это был их любимый, почти ежедневный прогулочный маршрут. Александра держала Танину руку в своей, смотрела на облака.
– А где-то там в южных горах уже цветет миндаль, – сказала Саша, потянув ноздрями весенний воздух, и тяжко задумалась.
Мурат звонил каждый день, молчал, дышал в трубку. Саша, притворяясь, что не догадывается, кто звонит, говорила: «Алло! Алло!.. Вас не слышно» – и вслушивалась в его дыхание. После безмолвного «разговора» становилось легче, отпускало…
– Мам, а мам, – Таня дергала ее за руку, – я говорю, пойдем уток покормим, ты меня не слышишь, что ли?
– Слышу-слышу, отчего же…
Таня подняла голову и заглянула в лицо матери.
– Ты какая-то другая после Москвы.
– В каком смысле? – встрепенулась Александра.
– В задумчивость часто впадаешь, – пояснила Таня. – Что у тебя там произошло, в Москве?
– Да так, – отмахнулась Александра. – Поссорилась со всем миром.
– Так ты помирись, – посоветовала дочь, немного подумав.
– Ты что, – усмехнулась мама, – столько сил было угроблено, чтобы поссориться!
У Ши-цзы (в народе – Шиза) спустились по гранитным ступенькам вниз. В протоке плавали утки.
– Смотри, утки все парами, любовь у них, – сказала Александра, доставая хлеб из сумки и протягивая кусок Тане.
– А вот там бедненький одинокий селезень, подружку не нашел, – заметила Таня, пытаясь докинуть до бобыля кусочек булки.
– Тань, ты веришь в вечную любовь? – спросила вдруг мама.
– В вечную – нет, а в любовь верю, – ответила Таня, не отвлекаясь от своего занятия.
– Разумно, – тихо сказала Александра.
Вдоль набережной они дошли до Троицкой площади, свернули у дома «политкаторжан» во двор, чтобы выйти через сад к «Петровскому» гастроному. Александра подняла голову и удостоверилась, что на крыше дома так и остались вмонтированными огромные буквы лозунга «Наша цель – коммунизм». Если Танечка вдруг поинтересуется: «Мама, мы все еще строим коммунизм?» – то придется сказать: «Нет, уже не строим». «А что мы строим?» – «А черт его знает, доченька».
В «Петровском» купили яблок и литровую банку сливового компота – больше покупать было нечего. В рыбном отделе давали, правда, атлантическую селедку, но стояла очередь. Александра прошла мимо.
– Мамуль, – остановила ее Таня, – давай постоим, очень селедочки хочется, под шубкой.
– Ты ж знаешь, я не люблю стоять в очередях, – напомнила мама. – И тебе не советую. Нет ничего такого в жизни, за чем бы стоило стоять.
– А бабушка стоит.
– У бабушки талант терпения.
– Я могла бы постоять, как бабушка, – смиренно сказала Таня. – А ты пока иди покури на улице.
– Ладно, – смягчилась Александра, немного пристыженная, – давай уж стоять вместе. Ради твоего рождения.
Уже когда уходили из гастронома, отоварившись тремя сельдями, в отдел «мясо-птица» с голым мраморным прилавком вдруг внесли ящик цыплят. Саша с Таней случайно оказались у самого прилавка. Через десять секунд вокруг них образовалась толпа покупателей. Народ нервничал, толкался.
– Две куры, пожалуйста, – сказала Александра продавщице.
– Курицу – в одни руки! – отрезала продавщица.
– Простите, какая же это курица, это цыпленок, – запротестовала Александра.
– У нас двое рук, тетя! – нашлась Таня и вытянула ручонку с растопыренными пальцами.
Продавщица бросила беглый взгляд на Таню и сказала:
– Дети – не в счет.
– У ребенка завтра день рождения, – попросила Александра.
– «Все лучшее – детям», – неожиданно напомнила Таня, высовываясь из-за маминой спины.
Продавщица еще раз посмотрела на Таню, осмыслила сказанное и молча бросила на весы вторую курицу.
– Почему женщине две куры? – тут же откликнулись из очереди.
– Их двое, – строго объяснила продавщица.