Вернусь, когда ручьи побегут
Саша откинулась на спинку скамейки, запрокинула голову, уставилась в небо.
– Сама хочу. Только не знаю пока, что с этой свободой делать.
Мимо прошла старушка, поскрипывая по снегу валенками в калошах, остановилась перед иконой Божьей Матери, перекрестилась несколько раз, кланяясь в пояс и нашептывая молитву. В эркерном больничном окне на втором этаже ярко светили операционные лампы.
– Представляешь, там сейчас кому-то ногу отпиливают, – сказала Саша.
Надя достала из сумочки пачку сигарет и протянула Александре. Молча закурили.
– А у тебя, слава богу, и ноги, и руки, и голова на месте, – сказала Надя после тягостной паузы.
– Это как я дочери своей говорю: вот ты кашу не хочешь есть, а две трети населения земного шара ежедневно недоедают.
Бабулька закончила молиться, достала из кошелки кусок белого хлеба и, отщипывая по крошке, стала бросать на утоптанный снег, подзывая птиц «гу-у-ли-гули-гули». Малиновое солнце опускалось за стены Петропавловской крепости.
Надя стряхнула упавший пепел с колен.
– Работать надо. Садиться и работать. Работа лечит. Обидно, конечно, что твою книжку рассыпали.
– Может, и хорошо, что рассыпали. У меня к ней много претензий. Правильно сказал мне на семинаре один пожилой литератор: «Пиздой, Саша, надо писать!» А я вот чем пишу, – она постучала себя пальцем по лбу. – И все герои моих опусов – мужчины. Это, видимо, бессознательная попытка изжить свой проклятый пол. Ты довольна, что родилась девочкой?
– Не знаю, – пожала плечами Надя. – Вообще-то я должна была родиться мальчиком. Ждали Митеньку, а не меня.
– Я тоже должна была родиться мальчиком, просто обязана. Отец, когда узнал, послал матери телеграмму: «Рита, как ты могла?» И всю жизнь называл нас с матерью дырявой командой. Смешно, правда? Жаль, что тогда УЗИ не было.
– Ну и что бы от этого изменилось?
– Многое. Родители бы смирились, что у них будут девочки, пока мы были еще эмбрионами. А так – представь, мы с тобой плавали в маминых утробах и слушали, как они там с умилением говорили: «О, Митенька наш ножкой бьет, видно, футболистом вырастет». Получилось, что мы появились на свет с программой половой ошибки. Тебе не приходило в голову, что мы… как бы это сказать?.. Стесняемся своего пола? Когда у тебя сиськи начали расти, ты стеснялась?
– Ужасно стеснялась. Особенно в бассейне.
– Угу. Вместо того чтобы гордиться. А я уже на второй номер, по-моему, тянула, когда мне на медосмотре в школе сказали, что пора носить лифчик. Помню, я передала сообщение маме. У нее было такое лицо, как будто я сказала скабрезность.
– Что ты хочешь от наших послевоенных матушек? Время такое было.
– Нет, все-таки мужчина относится к своему полу иначе. Мне Ванька Стрельцов как-то по пьяни сболтнул, что в школе на уроках физкультуры закладывал в трусы туалетную бумагу – ну то есть наворачивал ее на свое мальчиковое хозяйство, чтобы больше казалось.
– Да ты что! – всплеснула руками Надя и закатилась хохотом.
– Мужчина от рождения гордится тем, что он мужчина, он говорит: спасибо Господу, что не сделал меня женщиной. С другой стороны, он, бедный, еще более зависим от пола, чем женщина. Ты вообрази, вся их жизнь – самооценка, самоуважение – зависит от того, стоит или не стоит у них в нужный момент кусочек плоти. Не стоит – катастрофа, облом, позор, пойти и удавиться. Стоит, смог трахнуть женщину – значит, победитель, герой, гуляем. Бремя пола. Пестику – пестиково, тычинке – тычинково…
Надя никогда не думала о своем поле как о бремени – что дано, то дано, – хотя подсознательно чувствовала его непредпочтительность, старалась не выпячивать, не придавать главенствующего смысла. В конце концов, все – в первую очередь люди, а потом уже женщины и мужчины, полагала Надя.
Саша, сдвинув брови, продолжала отслеживать какую-то свою, вероятно, важную для нее мысль, настолько важную, что если Надя сейчас встанет и уйдет, то, возможно, Александра этого даже не заметит, а будет, глядя прямо перед собой, взывать к невидимому собеседнику, и распахнутые кисти ее рук, обтянутые черными перчатками, будут взлетать, как крылья крупной потревоженной птицы.
– …если вникнуть, то можно свихнуться от мысли, что человек задуман не свободным изначально, не самодостаточным, а зависимым от другого пола и должен жить с этой зависимостью, понимаешь?
Ах вот оно к чему свелось: к зависимости от другого пола – теперь Надя поняла. Саша наконец опустила беспокойные руки и спросила:
– Вот ты – чувствовала когда-нибудь страшную зависимость от другого пола?
– Ты прекрасно знаешь про опыт моих отношений с другим полом: он – невелик и печален.
Саша медленно покачала головой:
– Всех жалко, Надька. И женщин, и мужчин…
– Юру в Москве ты тоже пожалела?
– Юру? – Александра шмыгнула носом, задумалась. – Я даже не знаю… Может, это он меня пожалел?
– Саша, мне иногда кажется, что ты – дура, прости, пожалуйста.
– Правда? А мне кажется, что я – умная. – Она засмеялась, морщинки побежали от уголков ее глаз, и Надя, глядя на подругу, с облегчением подумала: живая, слава богу.
– Ты мне скажи, раз умная, зачем вообще Бог создал отдельно мужчин и женщин?
– Хороший вопрос задала нам конструктор Маркова Н. П. из города-героя Ленинграда…
– Нет, я серьезно.
– Ну, допустим, для единства и борьбы противоположностей. С единством – туговато, зато борьбы – сколько хочешь.
– Неужели не было никаких других, более щадящих вариантов, без «М» и «Ж»?
– «М» и «Ж» – вообще-то остроумный замысел. Пол – это единственный способ прорваться.
– Куда?
– Туда! – Саша показала пальцем в небо.
– Тебе обязательно надо куда-то прорываться, – сказала Надя. – А как-то спокойнее, без прорывов, нельзя?
– Без прорывов совсем скучно.
Саша рассказала историю про индийского монаха, дервиша: чтобы освободить себя от гнета пола, он оскопился в молодом возрасте, думал, так быстрее достигнет Божественного просветления. Много лет спустя, состарившись и не достигнув просветления, бедняга рвал на себе волосы, ибо понял, что, оскопившись, лишился самой главной движущей энергии, энергии пола.
Закурили еще по одной сигарете.
– Слушай, Надь, а ты когда первый раз с мальчиком поцеловалась, тебе не было противно?
– Было. А тебе?
– Мне тоже.
– Может, и им было противно?
Саша затихла, разглядывая снег под сапогами и сосредоточенно притаптывая его подошвой, так что получился отпечаток, похожий на распахнутый веер. Вдруг встрепенулась:
– …Он мне сказал тогда, в Доме кино: «Любовь должна помогать жить…» А я ему говорю: «Любовь никому ничего не должна, любовь – это сама жизнь…» Понимаешь?
Надя тихо вздохнула.
– Саша, – сказала она, осторожно подыскивая слова, – у тебя очень высокая планка. Не каждому она по силам. А уж тем более – ему. Зарастет твоя черная дыра в груди, ты мне веришь? Посмотри мне в глаза. Веришь?
Саша неуверенно кивнула.
Они помолчали в задумчивости, и Надя, наконец, решилась переменить тему:
– Ты сказала, что Валдиса видела в Доме кино. Как он?
– Валдис-то? Ничего, хорошо выглядит, гладенький… У нас не было времени пообщаться, меня Мурат ждал, а они торопились на премьеру… – сказала Саша и прикусила язык. Но Надина антенна мгновенно отреагировала:
– «Они»? Он не один был?
– С коллегой по работе, – небрежно бросила Саша.
– Понятно, – кивнула Надя. – Красивая?
– Кто?
– Коллега.
– Ничего примечательного, мелкая такая, Вика, глазки по сторонам бегают… на телевидении с ним работает.
– Вика, значит, – хмыкнула Надя и погрызла ноготь на большом пальце. – Коллега по работе… Ну что ты лоб трешь, договаривай уже!
Саша посерьезнела, развернула к Наде лицо и сказала:
– Она – его невеста. Так он ее представил.
– Невеста? – опешила Надя. – Как же так? Он в Питере недавно был, с Симочкой встречался…
– Валдис, как и большинство мужчин, не уйдет от жены в никуда. Тебе это неприятно? – спросила Саша, памятуя Надину давнюю сердечную склонность к однокурснику.