Вернусь, когда ручьи побегут
Пьяненький попутчик из СВ, представившись корреспондентом молодежной газеты («Евгений П., читали, может?») пытался навязать свою компанию. «Какие у вас красивые волосы», – говорил он, нависая над Александрой и тесня ее в угол тамбура. Она подумала, мельком взглянув на его гладенькую физиономию со скошенным подбородком: вот пойти сейчас к нему в СВ да и отдаться, чего уж там… Он шепнул, интимно склонившись к самому уху: «А у меня, между прочим, гусиный паштет есть и коньяк КВ». И посмел положить руку на ее плечо. «Подите вы со своим собачьим паштетом», – без всякого выражения в голосе сказала Александра и отвернулась к дверному окну. «Гусиным, – поправил он. И только после этого обиделся: – Да и ради бога!» Бросил на пол недокуренную сигарету «Marlboro» и исчез в вагоне, хлопнув дверью.
Время от времени Александра заходила в вагон, чтобы посидеть на откидном сиденье в коридоре и отогреться. В середине ночи в тамбуре утвердился военный командированный, Михал Иваныч, разумеется сильно нетрезвый. Доверительно сообщил, откуда едет, куда и зачем, кинул на пробу анекдот про поручика Ржевского и добавил еще несколько – по восходящей степени похабства. Саша слушала, громко хохотала.
– Выпьем? – предложил он и, прищурившись, выпустил изо рта дым колечком.
– Выпьем, – согласилась Александра.
У него было одутловатое лицо и маленькие вострые глазки, почти лишенные ресниц. Поверх зеленой форменной рубашки накинут китель. Сашин отец, военный инженер, носил когда-то такую же рубашку и обязательный галстук на резинке, застегивающийся под воротничком. Приходя со службы, он первым делом избавлялся от галстука и вешал его на шею бронзовому Аполлону, стоявшему на огромном письменном столе; переодевался в бархатную куртку с кистями, садился в кожаное кресло, закидывал ноги на столешницу, обтянутую зеленым сукном, и, все еще отстраненный, наблюдал, как мама накрывает к ужину.
Михал Иваныч вернулся с початой бутылкой коньяка, сообщил:
– Стаканов не нашел, темно в купе. Из горла будешь?
– Буду, – кивнула Александра. И сделала несколько крупных глотков.
Военный, взяв бутылку из ее рук, прежде чем хлебнуть, поднес ее к глазам: ревниво оценил – то ли оставшееся количество жидкости, то ли выпитое Александрой. Порылся в кармане брюк, извлек оттуда конфету в целлофановой обертке, сдул с нее табачные крошки и протянул попутчице. Михал Иваныч, прапорщик по званию, служил завхозом в отдаленном гарнизоне.
– Замужем? – поинтересовался он, закуривая.
– Ага.
– У меня была одна, на тебя похожа, только телом поплотней, Тамара, кастеляншей у нас работала. – Он вдруг хитро прищурился: – Слушай, я тебе одну вещь скажу, только ты не обижайся, ладно? Вот ты строгая с виду, а от тебя сукой пахнет.
– Так ты поцелуй меня, Михал Иваныч! – засмеялась Саша.
Прапорщик кашлянул, что-то быстро прикинул, загасил недокуренную сигарету, вытер двукратным движением ладони рот и с неожиданной сноровистостью притиснул Александру к стенке. Со звонким причмоком прижал наугад рот к ее лицу. От него пахло одеколоном «Шипр» и застарелым подмышечным потом. Теперь пришла Сашина очередь вытирать губы. Прапорщик хапнул подол ее юбки.
– Слушай, все спят, пойдем в уборную.
– Не люблю в антисанитарных условиях, – капризно растягивая слова, сказала Александра и подумала: как, однако, славно быть хабалкой.
– Ну, тут давай!
– Холодно, – поморщилась Камилова.
– Ничего, я тебя согрею, я горячий, – хохотнул он, напирая крупным животом.
Она вздохнула, отстранила его рукой, как мешающий предмет, не имеющий собственного значения, сказала примирительно:
– Остынь уже, Михал Иваныч.
– Можно просто – Миша, – разрешил завхоз.
Щелкнул дверной замок, и из теплоты вагона в тамбур вошел заспанный проводник. Прапорщик шустро, по-строевому подтянулся и поправил съехавший с плеча китель.
– Бологое, – объявил проводник, потянул носом пьяный воздух и распахнул настежь дверь, впуская морозный холод.
Падал снег, не торопясь приземлиться на освещенный перрон. Проплыла мимо одинокая мужская фигура в длинном пальто с поднятым воротником – высокая, прямая, со знакомым разворотом угловатых плеч. Александра дернулась, сжала воротник у горла… Явственно, до рези в сердце, представилось, что там, на безлюдном перроне, стоит под медленным снегом Мурат, вглядываясь в окна подъезжающего поезда, и белки его скошенных глаз отражают свет вокзальных фонарей. Не дожидаясь остановки вагона, Александра соскочила с подножки, путаясь в полах пальто, едва не упала, сделала несколько быстрых шагов и замерла, отыскивая глазами темный силуэт. Сейчас он заметит ее, выйдет из тени, распахнет руки, устремится навстречу, и они обнимутся, затихнут, прижавшись друг к другу, и все остальное уже не будет иметь никакого значения, пусть горит огнем все остальное, пропадает пропадом! Александра облизнула пересохшие губы, снова огляделась, крутя головой и всматриваясь в темноту за освещенным пространством. Где он? Зачем прячется?
Ночной перрон был пуст. Призрак Вронского исчез, оставив смятенную графиню наедине с судьбой: сейчас она бросится под поезд.
Крупная снежинка упала на лицо и, растаяв, прохладной струйкой сползла за меховой воротник, щекоча шею. «Со второго пути отправляется поезд номер четыре „Москва – Ленинград“», – пробубнил вокзальный динамик.
– Эй, Александра батьковна, – послышался за спиной голос прапорщика, – ты чего стоишь, вчерашний день ищешь, поезд сейчас уйдет! – Он подтолкнул Александру к вагону, ловко подсадил, задержав руку ниже спины. Поезд тронулся. Стоя на подножке, Саша обернулась на мертвый перрон, еще раз обшарив глазами пустоту.
– Ну, давай же поднимайся, ёлы-палы! – занервничал снизу Михал Иваныч, хватаясь за поручни и вскакивая на ходу.
Уже в тамбуре, отряхивая снег с кителя, спросил немного сердито:
– Чего ты там все высматривала, увидела кого?
– Да так, померещилось, – неуверенно сказала Александра, стараясь унять мелкую дрожь внутри.
– Когда мерещится, креститься надо, – посоветовал он.
Она почувствовала себя как загипнотизированный больной, которого погрузили в сон с пленительным видением, а затем обокрали, вернув к действительности.
После Бологого прикончили бутылку. Сашу немного отпустило. Прапор говорил без умолку, и она почувствовала нечто вроде признательности к незатейливому попутчику.
– Я так и знал, что не дашь! Не поймешь вас, женщин, – рассуждал завхоз. – Вот я тебе про Тамарку рассказывал. Та-а-ак она меня зацепила, аж в глазах мутилось, но ведь не давала! И условия случались, и хата была, и койка с бельем, чтоб по-человечески, – ни в какую. А знаешь, когда дала?
– Когда?
– А вот сидели на 23 февраля у старшины, все как положено – стол, шампанское, все с женами, – так она меня в ванную поманила и возле унитаза отдалась. Еще помню песню играли… «Шы з гарен, та-та-та-та-та». – Его качнуло, он опустился на корточки, прижался спиной к стене и мутно посмотрел на Сашу снизу вверх. – Я тебе знаешь что скажу? Интересная ты женщина, образованная, видно… может даже, замужем, но… – Он покачал головой, скривил рот.
– Что «но»? – спросила задетая Александра.
– А бесхозная какая-то. – Он зевнул с протяжным подвывающим звуком, обнажив полурядье стальных зубов – вероятно, память от меткого кулачного удара в челюсть. С трудом поднялся и уже совсем слипшимся голосом пробормотал самому себе: – Пора, Михайло, в люлю.
Саша отвернулась к окну и подумала, что если распахнуть настежь дверь и выбросить себя на полном ходу в темноту, то ничего принципиально не изменится: произойдет плавный переход в небытие – из небытия же.
Поезд прибыл в Питер рано утром. Едва начало светать. Саша рассеянно побродила по пустому залу Московского вокзала и, вместо того чтобы спуститься в метро, пошла в буфет – выпить, что ли, кофе. Кофе в вокзальном буфете был «из ведра», но горячий. Немолодая супружеская пара за соседним столиком «встояка» деловито завтракала остатками курицы, верно недоеденной в поезде. Женщина то и дело выпрастывала из оренбургского платка подбородок быстрым косым движением головы и время от времени проверяла ногой под столом присутствие чемодана, перетянутого ремнем. Ее спутник в армейском тулупе ел сосредоточенно, молча – заправлялся на целый день. Приехали, видно, по делу, на добычу. Вид четы странным образом успокаивал, наводя на мысль, что жизнь, в сущности, проста и непобедима.